ГЛАВА 11
Парк-Сити, утро после
Эви проснулась от резкого стука в дверь. Сердце ёкнуло, на мгновение ей показалось, что это сестра Агата в приюте — так стучали, чтобы поднять всех на утреннюю молитву. Но рядом было тепло чужого тела, запах кожи и сигарет — Лиам. Воспоминания нахлынули волной: фестиваль, слёзы, его руки, его губы, ночь, в которой не было ни прошлого, ни будущего.
Стук повторился, настойчивее.
— Лиам! Эви! Вы там? Откройте, это Марк Стрэттон! Вы в газетах!
Лиам застонал, повернулся, щурясь от проникающего сквозь жалюзи утреннего света. Его взгляд встретился с её. Была доля секунды неловкости, стыда, но потом — вспышка того же понимания, что было вчера. Они совершили ошибку. Прекрасную, неизбежную ошибку.
— Иду, — хрипло крикнул Лиам, натягивая джинсы. Он выглядел помятым, постаревшим, но в его глазах был какой-то новый, странный покой.
Эви натянула его большую футболку и закуталась в одеяло, чувствуя себя одновременно уязвимой и защищённой.
Лиам открыл дверь. На пороге стоял не только Стрэттон, но и пара людей с камерами. Вспышки замигали, едва дверь приоткрылась.
— Лиам, прости за вторжение, но вы не отвечали на телефон, — сказал Стрэттон, проталкиваясь внутрь и захлопывая дверь перед носом фотографов. Он бросил на стол свежий номер «Variety». На первой полосе, под заголовком «Сандэнс: Открытие фестиваля рождается из пепла», была фотография. Та самая. Лиам обнимает плачущую Эви после показа. Снимок был крупным, эмоциональным, идеальным. А под ним: «Эви Роуз: Новая сила в американском кино. Лиам Торн открывает звезду, выросшую из трагедии».
В статье, которую Стрэттон торопливо пересказывал, хвалили «сырую мощь» фильма и «невероятную, неподдельную игру новичка Эви Роуз». Упоминался её «нелёгкий путь» (журналисты уже раскапывали кой-какие детали из приюта, благо, записи были открытыми). Лиама называли «провидцем».
— У вас телефон разрывается, — сказал Стрэттон. — Агенты, продюсеры, даже пара крупных студий интересуются правами на дистрибуцию. О вас хотят снять сюжет на CNN. Эви, — он повернулся к ней, — вам нужен агент. Сейчас. Пока акулы не разорвали вас на части.
Эви смотрела на газету. Её собственное лицо, искажённое рыданиями, смотрело на неё с первой полосы главного отраслевого издания. Это было сюрреалистично. Вчера она была никому не известной официанткой с флешкой в кармане. Сегодня о ней писали в «Variety». Страх сковал горло. Не страх неудачи — с ним она была знакома. Страх успеха. Страх быть разобранной на части, изученной, потреблённой.
— Я... не знаю, — тихо сказала она.
— Знаю я, — твёрдо произнёс Лиам. Он взял газету, смял её в комок и швырнул в угол. — Мы ни с кем не разговариваем. Сегодня. Мы берём паузу. Фильм говорит за нас.
— Лиам, это безумие! — воскликнул Стрэттон. — Такой шанс выпадает раз в жизни!
— Именно поэтому нельзя бросаться на первое же предложение, — парировал Лиам. Его режиссёрская воля, дремавшая вчера, проснулась. — Мы закончим фестиваль. Посмотрим другие фильмы. А потом решим. Всё. Спасибо, Марк.
Когда Стрэттон, ворча, ушёл, в номере повисло тяжёлое молчание.
— Ты прав, — первая нарушила его Эви. — Я не готова.
— Никто никогда не бывает готов, — сказал Лиам, садясь на край кровати рядом с ней. Он не обнимал её. Просто сидел близко. — Но я не позволю им сделать из тебя цирковую обезьянку. «Смотрите, дикарка из трущоб!». Нет. Ты — актриса. Великая актриса. И они должны видеть в тебе сначала это.
Он говорил это с такой убеждённостью, что Эви поверила. Но в его глазах она увидела и тень другой боли. Он был её режиссёром, её открывателем. А теперь он ещё и её любовник. И он понимал, что мир, который стучится в их дверь, рано или поздно разлучит их. Или изменит всё до неузнаваемости.
Неделю спустя, Лос-Анджелес.
Фургона с «Ржавыми крыльями» больше не было. Была съёмная машина, которую они взяли в Юте, чтобы вернуться. Но вернулись они в другой город. Не в тот, который они покинули.
Студия «A24» купила права на дистрибуцию фильма за сумму, которая Лиаму казалась баснословной, а голливудским меркам была смехотворной. Но этого хватило, чтобы расплатиться с долгами и дать ему возможность начать новый проект. А главное — они обещали бережное продвижение, ориентированное на критиков и фестивали.
Для Эви началась новая жизнь, которая напоминала ей американские горки. Лиам нанял для неё адвоката (не агента, пока), который отсеивал потоки предложений: реклама, камео в сериалах, роли «трудных девочек» в подростковых драмах. Все хотели кусочек её «аутентичности».
Они с Лиамом пытались вернуться к подобию нормальности в его лофте. Но теперь между ними висели невысказанные слова и газетные вырезки. Он работал над новым сценарием, всё более мрачным и уходящим в себя. Она ходила на встречи, чувствуя себя самозванкой в комнатах с кондиционером и коврами.
Однажды вечером она вернулась с «кофе-митинга» с продюсером, который видел в ней «новую Дженнифер Лоуренс».
— И что он сказал? — спросил Лиам, не отрываясь от ноутбука.
— Что у меня «уникальный, продающийся типаж грустной силы», — с горькой усмешкой ответила Эви, скидывая туфли, которые натирали ноги. — Он предложил роль в криминальной драме. Дочь мафиози. Опять «из грязи».
— А ты что сказала?
— Что подумаю. Что ещё я могу сказать, Лиам? — в её голосе прозвучала нотка раздражения. — Я не могу сидеть и ждать твоего следующего шедевра. Мне нужно работать. Мне нужно... деньги. У меня их никогда не было.
Он наконец оторвался от экрана. Его взгляд был усталым.
— Так быстро? Уже «продающийся типаж»? Эви, мы только начали.
— Ты только начал. У тебя есть имя, репутация. У тебя есть этот лофт. У тебя есть прошлое до меня. А у меня что? — её голос задрожал. — Приют, долги, и одна-единственная роль, которую я сыграла, потому что это была не роль, а я сама! А что я сыграю дальше? Как я буду жить?
Он встал, подошёл к ней.
— Мы будем жить вместе. Я позабочусь о тебе.
— Я не хочу, чтобы обо мне заботились! — выкрикнула она, отступая. — Я двадцать лет ждала, что кто-то обо мне позаботится! Отец, мать, система... Никто не пришёл! Я выжила САМА. И теперь, когда у меня наконец-то появляется шанс стоять на своих ногах, ты говоришь «я позабочусь»? Это хуже, чем отвернуться!
Его как будто ударили. Он отпрянул.
— Я не система. Я не твой отец. Я... — он запнулся.
— Ты мой режиссёр. И мой любовник. И я не знаю, что из этого опаснее, — тихо сказала она, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Я теряю тебя в обоих лицах. Ты прячешься в своём новом сценарии, а меня отправляешь в мир, с которым я не знаю, как говорить. Я чувствую себя кораблём без руля. И самый страшный парадокс в том, что единственный человек, который мог бы быть моим маяком... это ты. Но ты отказываешься светить, потому что боишься, что я уплыву.
Лиам молчал, сжав кулаки. Она была права. Он боялся. Боялся, что Голливуд изуродует её, сотрёт ту хрупкую, настоящую сущность, которую он полюбил. Боялся, что её успех оставит его позади — режиссёра одной удачной картины. Боялся, что их любовь была лишь продуктом стресса и творческого экстаза, а не чем-то настоящим.
— Я не знаю, как быть, Эви, — признался он наконец, и в его голосе впервые прозвучала беспомощность. — Я знаю, как снимать кино. Я знаю, как вытаскивать боль на поверхность. Но как защитить тебя от всего этого... я не знаю.
— Тогда не защищай, — сказала она, вытирая слёзы. — Научи. Научи меня ходить по этому канату. Будь рядом. Но не как стена. Как... страховочная сетка. Чтобы я знала, что если оступлюсь, ты поймаешь. Но позволь мне идти.
Он посмотрел на неё — эту хрупкую, могучую девушку, которая требовала не защиты, а доверия. И в его сердце что-то дрогнуло и встало на место.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Учиться. Вместе. — Он сделал шаг вперёд, осторожно, как к дикому зверю. — А пока... забудь про дочь мафиози. Завтра мы идём к моему агенту. Не тому, который продаёт, а тому, который верит в талант. И мы найдём тебе роль. Не «типаж». Роль. Даже если она будет маленькой. Но ту, в которой ты будешь расти. Договорились?
Эви посмотрела в его глаза и увидела там не режиссёра, не любовника, а союзника. Хрупкого, запутавшегося, но настоящего.
— Договорились, — кивнула она и позволила ему обнять себя. На этот раз это было не бегство от мира, а тихий договор — идти вперёд, держась за руки, даже если путь приведёт их в разные стороны.
Они стояли так посреди его лофта, за окнами которого уже зажигались огни бесконечного, жадного города. Битва только начиналась. Но теперь у них был общий фронт. И общее оружие — правда, какой бы болезненной она ни была.