В дымке столетий, окутывающей русскую словесность XII–XIII веков, маячит фигура, чьи очертания то проступают с казалось бы графической четкостью, то растворяются в тумане домыслов. Имя ему — Даниил Заточник, автор знаменитого "Моления", обращенного к какому-то князю. Но существовал ли он? Или это всего лишь фантом, порожденный чернилами и пергаменом?
Среди историков царит разлад, когда речь заходит о реальности этого человека. Скепсис порой достигает абсолюта. Е. И. Модестов, не желая играть в прятки с тенями, прямо писал: «Даниил Заточник — лицо вымышленное». По его мнению, этот персонаж едва ли лицо историческое и вряд ли существовал на самом деле. Ему, словно эхо, вторил Е. Е. Голубинский, утверждая: «Возможно, что никакого Даниила Заточника и не бывало».
И все же, отвергнуть его существование полностью мы не можем. Нет достаточных оснований для сомнения, что некий Даниил, создавший исходный текст, дышал, мыслил и страдал в реальности. Другое дело, что история сыграла с ним злую шутку: живой человек превратился в литературную маску. Вполне реальный Даниил со временем трансформировался в литературного персонажа и в таком качестве «прожил» несколько веков. Этот образ стал настолько емким, что оказался чрезвычайно близким всем продолжателям и переделывателям автора исходного текста, превратившись едва ли не в имя нарицательное для всякого умного, но обездоленного скитальца.
Кто же скрывался под этой маской? Скудость сведений, сообщенных о себе автором «Моления», давала простор для самых разнообразных догадок о том, кто он такой и каков был его социальный статус. Разброс мнений колоссален: от раба до аристократа.
Первые исследователи, вглядываясь в строки мольбы, полагали, что он княжеский раб. К этому образу иногда добавляли драматические штрихи: «сын рабыни, попавший в изгнание», как считал Дмитрий Власьевич Айналов, или «его [князя] домочадец, а не дружинник», «сын рабыни Княжеской» (по мнению Ф. И. Буслаева). Е. И. Модестов видел в нем человека, являющегося «действительным рабом (отпущенным) князя или называть себя этим именем вследствие происхождения от рабыни княжеской». На чем зиждилась эта уверенность? Исключительно на фразе, неоднократно повторенной в тексте: «я раб твой, сын рабыни твоей».
Однако буквализм здесь — плохой советчик. Исследователи упустили, что Даниил говорит не своим голосом, а голосом Псалмопевца. Он цитирует Библию: «О, Господи! я раб Твой, я раб Твой и сын рабы Твоей» (Пс 115: 7). Как справедливо отметил И. У. Будовниц, эти слова «не следует понимать буквально»: с их помощью автор лишь «как бы отмежевывался от спесивых вельмож, стремившихся захватить важные должности только в силу своей знатности».
Маятник гипотез качнулся в другую сторону. Автора «Моления» — опять же, ловя его на слове — считали дворянином, домочадцем князя (Ф. И. Буслаев, И. У. Будовниц) либо членом младшей княжеской дружины (Е. И. Модестов, П. П. Миндалев). Но и здесь не все гладко. И. Н. Жданов раскритиковал «дружинную» теорию: настоящий воин писал бы о мечах и походах, а не рассуждал бы о «других житейских вопросах: о положении чернецов, о злых женах и т. д.». Для Жданова Даниил просто беден, он «бывший слуга». Е. Е. Голубинский наградил его титулом «мудрецом и сатириком», назвав «гением-шутом» — «печальным и потешным». Н. К. Гудзий видел в нем боярского холопа, а Д. С. Лихачев — княжеского «милостником», который, хоть и «учился у скоморохов, но сам скоморохом… не был». А вот М. Н. Тихомиров, заметивший обилие технических терминов («варить олово», «искушать огнем золото», «олово гинеть» — уменьшается в количестве при плавке, «железо нельзя варить» и т. п.), решил, что «первый» Даниил был ремесленником.
Но самую удивительную, почти романную биографию сочинил для нашего героя литературовед Василий Афанасьевич Келтуяла. Его догадка выглядит совершенно фантастической. Он утверждал, будто автором «Моления» был молодой дворянин, «сын зажиточных родителей, очень образованный и начитанный для своего времени Провинившись в чем-то пред своими родителями (вероятно, слишком отдавался чтению книг), Даниил лишился материальной поддержки с их стороны и очутился в бедственном положении. Некоторое время Даниил проводил на службе у бояр-капиталистов. Тяжесть труда и унизительное положение трудящегося у бояр вынудили Даниила покинуть службу. Ища выхода из своего положения, Даниил решился, наконец, обратиться к переяславльскому князю <…> с просьбой взять его себе на службу».
Ближе всех к истине, вероятно, подошел Борис Александрович Романов. В своей монографии «Люди и нравы древней Руси» он заключил, что Даниил — человек без места. Романов пишет: «Не только анализ содержания „Слова“, но и родство его с отдельными элементами иных современных ему русских памятников привели меня к построению понятия (под условным названием) „заточничества“ (ничего общего не имеющего с представлением о „заточении“ куда бы то ни было)». Это состояние человека, «оторвавшегося от своего общественного стандарта и перебирающего в мыслях возможный выход из создавшегося для него трудного положения». Судя по всему, следует согласиться с Б. А. Романовым: Даниил по какой-то причине утратил свой прежний социальный статус. Он стал изгоем. Самой близкой современной нам аналогией является слово бомж — лицо без определенного места жительства.
Само прозвище «Заточник» — еще одна загадка. Большинство исследователей полагают это свидетельством того, что Даниил находился в заточении или был сослан, опираясь на буквальное значение слова «заточити» — «изгнать, сослать; заключить под стражу». Часто в доказательство приводят отрывок из Софийской первой летописи под 1379 годом: «Изнимаша же на той войне попа некотораго <…> и обретоша у него злых и лютых зелей мешок <…> и послаша его на заточение на Лаче озеро, идеже бе Данило заточеник». Казалось бы, вот оно — доказательство ссылки на озеро Лаче близ Каргополя! Но это, скорее всего, позднейшая легенда. С таким же успехом можно предположить, что летописец просто читал вариант «Моления» с фразой: «Кому Лаче озеро, а мне много плача исполнено».
Русские филологи Илья Александрович Шляпкин, П. П. Миндалев и Василий Михайлович Истрин считали, что легенда о тюрьме — результат недоразумения. Автор жалуется на нищету, а не на решетки. Возможно, ключ к разгадке этого прозвища кроется в любви Даниила к цитированию притч Соломоновых (что Д. С. Лихачев называл пародированием). Соломона звали Приточником. Отсюда один шаг до Заточника. Впрочем, это не исключает понимания слова как синонима Изгнанника.
Но если жизнь Даниила — туман, то его разум — сияющий маяк. Все исследователи творчества Даниила подчеркивают его невероятно высокую начитанность. Библиотека в его голове поражает воображение. Прежде всего, это библейские книги: Псалтирь, Притчи, Экклезиаст, Песнь Песней и многие другие. Он и его последователи знают Изборник 1076 года (более двадцати цитат!), «Пчелу», «Златую цепь», «Физиолога», летописи, сочинения Иоанна Златоуста и даже светские повести вроде «Истории Александра» или «Девгениева деяния».
Сам он, правда, кокетничает: «Я, княже, за море не ходил, у философов не учился, но был как пчела, припадая к разным цветам и собирая мед в соты. Так и я по многим книгам собирал сладость словесную и мудрость — как в мех воды морские».
Некоторые пытались лишить его и литературной славы. Украинский литературовед В. Г. Щурат полагал, что Даниил лишь переработал греческие «Стихи грамматика Михаила Глики, которые он написал, когда находился в тюрьме по проискам некоего злопыхателя». Но эта версия рассыпается в прах. А. И. Лященко справедливо заметил, что сопоставления В. Щурата «натянуты и бездоказательны».
И здесь встают вопросы, на которые у нас нет ответов. Вопросы чисто материального свойства.
Во-первых, где он все это прочитал? Если Библию можно было услышать в церкви, то где изгой нашел редчайший Изборник 1076 года? «Ведь нельзя представлять себе дело так, что сосланный на озеро Лаче дружинник Даниил был окружен библиотекой, пользуясь которой мог наводить нужные справки», — недоумевал А. И. Лященко.
Во-вторых, память. Как можно цитировать огромные пласты текстов почти без ошибок, не имея книг под рукой? Да, на Руси знали «искусство памяти». Вспомним монаха Никиту Затворника, который знал наизусть Пятикнижие и пророков, но, как считалось, это было от дьявола: «И сказал ему бес: „Ты не молись, а только читай книги, и таким путем будешь беседовать с Богом, и из книг станешь подавать полезное слово приходящим к тебе“». Но когда Даниил успел набрать этот багаж?
И, наконец, в-третьих — бумага, которой тогда не было. Писали на дорогом пергамене. Для труда Даниила требовалось 20–25 листов кожи. Откуда у нищего скитальца, молящего о помощи, средства на такую роскошь?
"Удивительно, — пишет И.Данилевский ("Интеллектуалы древней Руси. Зарождение соблазна русского мессианизма". М., 2025), — но все эти вопросы до сих пор даже не были поставлены".
Даниил Заточник — парадокс во плоти. Жалуется на нищету, но демонстрирует образованность, доступную единицам. Исчезает из истории — но голос его звучит восемь столетий. Человек растворился в тексте без остатка. Не осталось ничего, кроме слов. Но этих слов хватило на бессмертие.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
ВКонтакте https://vk.com/id301377172
Мой телеграм-канал Истории от историка.