Не родись красивой 32
Кондрата так и не дождались, а Колька тут же вызвался в помощники. Он тащил две тяжёлых корзины. Рядом шла Ольга. Спустились с горы к речке. На мостках никого не было. Вода была прозрачной, какой-то истинно голубой. Солнце купалось в этой воде, и казалось, будто серебро рассыпалось по
Ольга босыми ногами прошла на мостки к самому краю, к корзине. " Ты это, смутился Колька,— не стесняйся, полощи. Я на берег уйду, смотреть на тебя не буду, — сказал он девушке, подразумевая, что когда бабы полощут бельё, подтыкают юбки, выставляя на вид свои ноги.
Ольга от этих слов смутилась, чуть покраснела и кивнула головой.
— Ну вот и славно.- Колька ещё раз посмотрел на девушку и ушёл на берег, поднялся наверх, сел вдалеке, так, чтобы не смущать Ольгу. Держать слово и не смотреть не получалось. Глаза сами поворачивались к реке. Он наблюдал, как Ольга брала вещи, опускала их в воду. Получалось у неё не совсем ловко, но она не отступала. Было видно, что особенно сложно ей выжимать что-то большое и тяжелое. Кольку просто подмывало побежать к ней и помочь, но он сдерживался, украдкой поглядывая, как белые девичьи руки справляются с непосильной задачей.
Ольга полоскала рубахи долго, сосредоточенно, так, будто от правильности каждого движения зависело что-то важное. Ладони её краснели от холодной воды, тонкие пальцы дрожали, но она упрямо продолжала — раз за разом окунала ткань, выжимала, складывала в кучу. Солнце било в воду так ярко, что каждый взмах казался всплеском серебра.
Ольга подхватила что-то большое. Вещь была тяжёлая, неудобная . В какой-то момент она, не удержав, выронила мокрую холстину. Колька мгновенно поднялся, но тут же остановился, будто боялся испугать её своей поспешностью. И всё же он спустился, подошел.
Сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи:
— Оля… давай я помогу. Тут сильные руки нужны.
Девушка вздрогнула, обернулась — стеснительно, будто пойманная на слабости.
— Я сама… — выдохнула она и попыталась улыбнуться.
— Знаю, что сама, — мягко сказал он. — Только… зачем сама, если я рядом?
Она посмотрела на него чуть дольше, чем позволяли приличия. В этих несколько мгновений Колька почувствовал, как в груди поднимается что-то светлое, горячее, невыносимо сильное.
Ольга протянула ему мокрую холстину, уступая.
— Ладно… помоги, — тихо сказала она.
Колька взял рубаху, выжал её так легко, словно это была не тяжёлая мокрая ткань. Вода хлынула по его рукам. Ольга удивлённо вскинула брови, но ничего не сказала — только снова наклонилась к воде, продолжая своё дело.
Он работал рядом, не навязываясь, не торопя её. И в этой общей тишине, в плеске воды, в шорохе береговой травы, Колька ощущал странное тихое счастье, которое грело душу.
Это было их маленькое утро.
И никому другому оно не принадлежало.
Ольга наклонилась к корзине, взялась за край телогрейки, потянула. Она поддалась, вместе с маленькой вещицей, которая моментально скользнула вниз, коснулась воды и начала погружаться в глубину. Девушка, испугавшись потерять хозяйское добро, быстро потянулась за ней. Нога соскользнула, и в следующее мгновение Ольга, вскрикнув, полетела вперёд.
Холодная вода взвилась вокруг неё серебряными брызгами, разлетелась шлейфом, ударилась о старые доски мостков. Тонкий плеск сменился глухим шлепком.
— Оля! — выкрикнул Колька.
Он не успел подумать — смахнул с себя рубаху, и бросился в воду. Он нырнул, ухватил девушку под руки. Ольга, от испуга потеряв дыхание, судорожно вцепилась ему в шею обеими руками — до боли, так, что ногти впились в кожу.
— Оля!.. Оль, дыши! Ты не наглоталась? Слышишь? — испуганно спрашивал он.
Она хлопала глазами, губы дрожали. Вода стекала со светлых ресниц крупными каплями. Голос к ней ещё не вернулся.
Колька вынес её на берег. Усадил на мягкую влажную траву, сам тяжело дышал..
Ольга сидела, слегка поджав ноги, скрюченные пальцы дрожали. Юбка прилипла к ногам, тонкая ткань кофты приклеилась к телу. От холода девушку била крупная дрожь. Она не могла вымолвить ни слова — только глядела на него огромными испуганными глазами, как лесной зверёк, случайно попавший в сети.
Колька присел рядом, сам едва не стуча зубами от неожиданного купания.
— Ты… ты меня слышишь? — он осторожно коснулся её локтя. — Надо в сухое переодеться. Вода – то холодная… Господи, Оль, ты ж ледяная вся.
Он поднялся, на мостках лежала его рубаха.
— Я принесу, ты не двигайся.
Вернувшись, он положил одежду рядом.
— Вот… — он опустил глаза. — Переоденься, хоть что то будет сухое. Она чистая, с утра надел. А я отвернусь. Я не буду смотреть, честное слово.
Он сразу шагнул в сторону, отвернулся.
Ольга всё ещё сидела — мокрая, дрожащая, не верящая, что это происходит с ней. Она посмотрела на рубаху, на широкие мужские рукава, на ворот с вышивкой… и медленно, с трудом, будто сквозь туман, протянула к ней руку.
Ольга быстро, почти поспешно, стянула с себя мокрую кофту — не оглядываясь, будто боялась, что и воздух, и солнце, и сама река смотрят на неё слишком пристально. Натянула Колькину рубаху. Ткань оказалась просторной, мягкой. Рукава свисали до самых пальцев, ворот лёг ей на плечи широким полукругом.
— Всё, — тихо сказала она.
Колька повернулся. На лице его мелькнула и улыбка, и смущение — как у человека, который не знает, чем еще может помочь.
—Ну вот видишь, теплее будет…, начал он, но взгляд его скользнул по мокрой юбке, и он, сам не заметив, продолжил:, А юбку… юбку тоже надо бы снять и отжать, она быстрее высохнет.
— Нет! — Ольга вцепилась обеими руками в мокрую ткань, будто оборонялась от страшной угрозы.
Колька шарахнулся назад.
— Нет-нет, ты чего! Не бойся… не надо. Не надо, если не хочешь. — Он даже руки поднял, как бы сдаваясь. — Всё хорошо. Я так… по глупости сказал.
Повисла тишина. Слышно было только, как вода тихонько шуршит о камешки под мостками.
— Что же делать с бельём? — Ольга осмелилась заговорить.
— А что… делать? — Колька почесал затылок, будто и сам не знал правильного ответа. — Доделывать надо. Куда денешься… Только ты сперва согреться должна. А юбка — ну… высохнет. Солнце-то какое! — Он прищурился на свет, который блистал в каждой капле на её волосах. — Ты давай… попрыгай что ли? Или походи малость. А то стынешь, как цыплёнок.
Ольга нерешительно подпрыгнула. Николай одобрял ее взглядом, она начала двигаться.
— Ну что… отошла? — спросил он мягче, когда она, запыхавшись, остановилась.
Ольга кивнула. Щёки её порозовели, глаза горели.
— Напугалась, небось? — продолжал парень уже теплее.
— Напугалась, — призналась она. — Так неожиданно… И вода… такая холодная…
— Ну уж, ледяная, — подхватил Колька бодро. "А ты глянь. солнце печёт! Ещё часик, и ты сухая станешь, точно тебе говорю".
Ольга приходила в себя. От физической нагрузки разливалось тепло. Она вновь прыгала на месте, хлопала руками. Колька стоял рядом, смеялся, подбадривал:
— Давай-давай, прыгай выше! Ещё чуть-чуть — и, глядишь, дымок от тебя пойдёт!
Ольга, сама не замечая, стала улыбаться. Щёки разрумянились, она уже могла шутить:
— Уж лучше дымок, чем снова в воду…
— Вот-вот! — подхватил Колька. — Ну что, пошли полоскать. Я тебе помогу, продолжал он. — Вдвоём дело быстрее пойдёт. Если решишь снова нырнуть, так и знай — буду ловить за юбку!
Смеялся он заразительно — так, что и Ольга рассмеялась, прикрывшись рукой. Смех её был тихий, чистый, притягательный.
Они вместе пошли к мосткам. Доски под ногами были тёплые, чуть шершавые.
Колька присел у корзины, доставал бельё, рубахи, простыни, утирки, и подавал ей. Она погружала их в воду, полоскала уже без прежней боязливости. А он, помогал отжимать — ловко, быстро, будто делал это всю жизнь. Ткань хлюпала, вода стекала струйками по его ладоням обратно в реку.
Работа пошла споро. Иногда Колька, наклоняясь к воде, нарочно зачерпывал ладонью и брызгал в сторону — так, чтобы не попасть в Ольгу. Брызги взлетали солнцу навстречу, искрились и падали в реку.
— Ах ты!, Ольга брызнула в ответ, едва-едва, словно пробуя, можно ли позволить себе такую вольность.
— Ого! — Колька отскочил, сделав преувеличенно испуганное лицо. — Гляди-ка! Городская-то как стреляет водой!
Она засмеялась — звонко, впервые за долгое время так свободно. Казалось, что смех её разгоняет последний холод.
Кондрат остановился, как вкопанный.
Корзина, которую он держал в руке, слегка качнулась. Река лежала перед ним открытая, блестящая, как зеркало. И мостки…
На них, совсем близко друг к другу, стояли Ольга и Колька. Девушка была в его рубахе. Она смеялась. Смеялась легко, звонко, так, как он ни разу не слышал. Колька что-то говорил, наклоняясь, брызгал ладонью воду, отскакивал, делал вид, будто её боится. Она, раскрасневшаяся и смеющаяся, пыталась брызнуть в ответ, и брызги мелькали в воздухе серебристыми искрами.
Вся сцена была как картинка — солнечная, весёлая, тёплая.
И резала будто ножом.
Кондрат почувствовал, как что-то тяжёлое, горячее поднимается внутри. Ярость? Зависть? Боль? Всё сразу. Горло перехватило, будто невидимая рука сжала его.
«Почему она в его рубахе?» — стучало в голове.
«Почему улыбается ему?»
«Почему с ним она такая… живая?»
Умом он понимал, что сейчас не место и не время. Евдокия сказала лишь отнести третью корзину — вот и всё. Не для того сюда шёл, чтобы устраивать разборки. Но сердце рвалось из груди, требовало броситься вниз, вырвать её из рук брата, закричать, запретить… Да какое он имел право?
Он попробовал присвистнуть, надеясь, что эти двое его заметят и перестанут дурачиться. Но пара на мостках даже не повернулась. Смеялись, словно в мире больше никого нет.
Кондрат сделал несколько шагов вниз, потом остановился, кашлянул нарочно громко и произнёс, с трудом выдавив из себя слова:
— А я гляжу… вам тут весело.
Голос его прозвучал жёстко, глухо — как удар о дерево.
Ольга вздрогнула так резко, будто по воде прошёл удар грома. Она выпрямилась, прижала мокрую ладонь к груди и посмотрела на Кондрата испуганно, растерянно. С лица её мгновенно слетел весь прежний смех, и она стала маленькой, беззащитной, словно ребёнок, застигнутый на месте шалости.