— А ты не смотри на часы, Танечка, не смотри. Моё время, может, и вышло почти, да только не вам решать, кому царство достанется. Глядишь, и передумаю ещё, кому ключи отдать — родной кровиночке или, может, людям добрым, кто старость уважить умеет.
Ираида Павловна отхлебнула чай из фарфоровой чашки — тонкой, почти прозрачной, с золотой каёмочкой, из «генеральского» сервиза, к которому в детстве Татьяне запрещалось даже прикасаться. Теперь сервиз стоял на столе, но легче от этого не становилось. В квартире пахло валерьянкой, пылью, въевшейся в тяжелые бархатные шторы, и едва уловимым запахом тлена, который, казалось, исходил не от вещей, а от самих стен этой огромной «сталинки» в центре города.
Татьяна вздохнула, стараясь, чтобы вздох вышел незаметным. Ей пятьдесят три, спина ноет после смены, а тут опять этот театр одного актёра. Мать сидела во главе стола, прямая, как жердь, в свои восемьдесят два. Седые волосы уложены в безупречную «ракушку», на шее — нитка жемчуга. Королева в изгнании, честное слово.
— Мам, никто на часы не смотрит, — устало отозвалась Татьяна, поправляя скатерть. — Я просто сказала, что автобус последний скоро. Мне ж на работу завтра.
— На работу... — передразнила Ираида Павловна, поджав губы. — Всю жизнь копейки считаешь. А была б умнее, мать бы слушала — жила б сейчас как человек. Вон, квартиру эту кто получит? То-то же. Три комнаты, потолки три двадцать! Риелтор этот, жулик, на прошлой неделе звонил, так аж задыхался, цену называя. А я ему: «Не продаётся память!». Память — она наследникам. Достойным.
В дверном проеме нарисовался Денис. Внук. Двадцать семь лет, а глаза всё такие же, как в пять — испуганно-восторженные, особенно когда бабуля про «наследство» заводит. Он только что прикрутил полку в коридоре.
— Бабуль, ну всё готово! — Денис вытер руки о джинсы, поймал строгий взгляд матери, одернул футболку. — Висит намертво. Хоть слона вешай.
Ираида Павловна медленно повернула голову. Оценила внука взглядом, каким обычно смотрят на пятно на скатерти.
— Намертво, говоришь? Ну-ну. Проверим. Садись, чай пей. Заслужил... наверное.
Денис плюхнулся на стул, сияя, как начищенный пятак. Татьяна видела этот блеск и сердце у неё сжималось. Глупый. Какой же он ещё глупый. Не видит он капкана, думает, тут сыр раздают.
Началось всё это полгода назад. Денис, до этого навещавший бабушку раз в год по обещанию — открытку сунуть да конфеты просроченные съесть, — вдруг воспылал родственной любовью. Понятное дело, ипотеку ему не дали, с девушкой расстался, жить на съёмной надоело. А тут бабушка намекнула: мол, одиноко мне, помирать скоро, а хата — музей, кому ж оставить-то?
И завертелось.
Татьяна пыталась его вразумить. Вечером, на кухне их маленькой двушки, шептала:
— Денис, не лезь ты в это. Она же жилы вытянет. Ты бабушку не знаешь, она папу твоего, царствие небесное, за десять лет в могилу свела своими придирками. Она не квартиру отдаёт, она душу покупает, причём в рассрочку и под грабительский процент.
— Ой, мам, вечно ты драматизируешь! — отмахивался сын, жуя бутерброд. — Бабуля просто внимания хочет. Старый человек, капризный, ну и что? Зато хата — центр! Там ремонт сделать — миллионы стоит. Я потерплю. Я ж не ты, я подход найду.
Подход. Ну-ну.
Следующие три месяца превратились в адский марафон. Ираида Павловна, почувствовав свежую кровь, расцвела. Давление у неё стабилизировалось, аппетит улучшился, а фантазия заработала с новой силой.
Сначала были мелочи.
— Дениска, душа моя, — пела она в трубку в семь утра в субботу. — Кран течёт, спать не могу, капает прямо по мозгам. Приезжай, родной. Только не вызывай этих сантехников-хапуг, ты ж у меня рукастый.
Денис ехал. Ковырялся в ржавых трубах, матерился шёпотом, ехал на строительный рынок, покупал смеситель на свои деньги (потому что у бабушки «пенсия только-только на лекарства», хотя Татьяна знала, что на книжке там лежит «гробовых» столько, что можно похоронить фараона).
Потом задачи усложнились.
— Обои в спальне выцвели, тоска смертная, — заявила Ираида Павловна, тыча сучковатым пальцем в стену. — Хочу персиковые. Чтоб как при Сан Саныче было, когда он меня с роддома забирал.
Денис клеил. Три дня. Кривовато, конечно, он же не мастер, но старался. Бабушка сидела в кресле-качалке, наблюдала.
— Ну кто так мажет? Кто так мажет?! — комментировала она каждые пять минут. — Пузыри! Вон там пузырь! У тебя руки-крюки, весь в отца. Тот тоже гвоздь забить не мог, всё Татьяну звал. Тьфу.
Денис бледнел, сжимал зубы, но молчал. Квартира же. Центр. Потолки.
А потом на сцене появилась Зоя.
Зоя, соседка снизу, была женщиной неопределенного возраста и неопределенной профессии, зато с очень определенной хваткой. Она напоминала сдобную булочку — мягкая, сладкая, липкая. Ираида Павловна вдруг начала упоминать её имя через слово.
— А вот Зоенька вчера заходила, пирогов принесла. Тесто — пух! Не то что твои, Танька, магазинные сухари.
— А Зоенька говорит, что мне массаж нужен. Сама и сделала. Ручки золотые.
— Зоенька... Зоенька...
Денис начал нервничать.
— Мам, кто эта тётка? — спрашивал он, выходя от бабушки с дергающимся глазом. — Она там трётся постоянно. Бабка ей уже пообещала брошку с рубином. Ту самую, прабабкину!
— Брошка — это ерунда, — мрачно отвечала Татьяна. — Главное, чтоб документы не подписала.
Гонка вооружений набрала обороты. Если Зоя приносила пироги, Денис тащил торт из элитной кондитерской. Если Зоя мыла окна, Денис вызывал клининг (опять за свой счет) на генеральную уборку всего дома. Ираида Павловна царила посреди этого безумия, стравливая их с виртуозностью опытного кукловода.
— Зоенька-то мне говорит: «Ираида Павловна, вам бы в санаторий, воздухом подышать». Заботится... А родной внук что? Только и ждет, когда бабка помрёт, чтоб стены ломать. Я слышала, как ты по телефону говорил про перепланировку! Слышала! Не глухая!
— Бабуль, да я просто... — оправдывался Денис.
— Не перебивай старших! — стучала она тростью. — Квартиру заслужить надо! Это родовое гнездо, а не проходной двор!
Татьяна смотрела на сына и видела, как он истончается. Он похудел, стал раздражительным. Перестал встречаться с друзьями. Всё свободное время — там, у трона. Денег у него не было вечно — всё уходило на «бабушкины капризы»: то икра красная (для гемоглобина), то лекарство, которое есть только в одной аптеке на другом конце города.
— Хватит, — сказала Татьяна однажды вечером, когда Денис попросил у неё пять тысяч до зарплаты. — На что?
— Бабушке надо шторы новые. Те пыльные, она задыхается.
— Денис, у тебя зимних ботинок нет, ты в кроссовках ходишь. Какие шторы?
— Мам, ты не понимаешь! Она вчера сказала, что Зоя ей предложила договор ренты заключить. Если я сейчас не поднажму, всё уплывёт!
— Пусть плывёт! — крикнула Татьяна, чего с ней почти не случалось. — Пусть подавится этой квартирой! Ты себя теряешь, сынок! Ты ей не внук сейчас, ты ей лакей. Бесплатный.
— Ты просто завидуешь! — выпалил он и выскочил из кухни.
Татьяна села на табурет и закрыла лицо руками. Завидует. Чему? Тому, как мать всю жизнь дрессировала окружающих? Тому, что любовь в их семье всегда была валютой, которой расплачивались за послушание?
Развязка наступила в ноябре, на юбилей Ираиды Павловны. Восемьдесят пять лет.
Подготовка шла месяц. Денис носился, как ошпаренный, организовывая банкет на дому. Зоя тоже суетилась, притащив какие-то салаты в тазиках. Собрались дальние родственники, какие-то бывшие коллеги из министерства, которых Ираида Павловна презирала, но пригласила для массовки.
Стол ломился. Хрусталь звенел. Ираида Павловна сидела во главе стола в новом бархатном платье (купленном Денисом), похожая на старую хищную птицу.
После третьего тоста она постучала вилкой по бокалу. Тишина наступила мгновенно.
— Дорогие мои, — начала она, обводя всех влажным, цепким взглядом. — Я рада, что вы пришли проводить меня... то есть, поздравить. Годы идут. Пора подумать о вечном. И о земном.
Денис напрягся. Он сидел рядом с Зоей, и они переглядывались, как два боксера перед гонгом.
— Я долго думала, — продолжала именинница, делая театральную паузу. — Кому доверить самое дорогое. Мой дом. Мою крепость. Смотрела я, смотрела... И поняла. Родня нынче пошла мелкая. Корыстная.
Она перевела взгляд на Дениса.
— Вон, внучок. Вроде старается. Обои поклеил. Криво, правда. Шторы купил... цвет не тот, ну да ладно. А в глазах-то что? В глазах — счетчик щелкает. Метры квадратные считает. Любви нет. Уважения нет. Только «дай, дай, дай».
Денис побледнел.
— А Зоенька? — Ираида Павловна повернулась к соседке. Та расплылась в елейной улыбке. — Тоже хороша. Лисонька. Думает, раз пирогов напекла, так я разум потеряла? Вижу я, как ты на сервант мой смотришь.
В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было, как муха бьется о стекло.
— Так вот, — голос бабушки окреп, зазвенел металлом. — Никому из вас я ничего не обещала. И не обещаю. Я еще поживу. А вы, стервятники, пока полетайте. Кто лучше служить будет, кто искреннее любить научится — тому, может, и улыбнется удача. А пока... Денис, подай-ка мне салфетку, ты пролил вино на скатерть. Неуклюжий.
В этот момент что-то изменилось. Не в комнате — в Татьяне. Всю жизнь она молчала. Терпела. Сглаживала углы. «Мама старенькая», «мама сложная», «надо потерпеть».
Она посмотрела на сына. Униженного, раздавленного, с дрожащими губами, протягивающего эту проклятую салфетку.
— Не подавай, — сказала Татьяна. Тихо, но отчетливо.
Денис замер с салфеткой в руке. Ираида Павловна удивленно вскинула бровь.
— Что ты там прошипела, Татьяна?
Татьяна встала.
— Я сказала: не подавай, Денис. Положи салфетку на стол. Мы уходим.
— Куда это вы уходите? — бабка даже привстала. — Я не разрешала! Юбилей не закончен!
— Для нас закончен, мама, — Татьяна подошла к сыну, взяла его за руку. Рука у Дениса была холодная и мокрая. — Вставай, сынок. Пошли.
— Мам, ты чего? — прошептал он испуганно. — Она же сейчас... Она же перепишет...
— Да пусть хоть на кота переписывает! — гаркнула Татьяна так, что хрусталь звякнул. — Ты не видишь? Она тебя жрёт! Она нас всех жрёт всю жизнь! Ей не помощь нужна, ей нужно, чтоб мы ползали. А мы люди, мама. Мы люди.
Она повернулась к матери. Ираида Павловна смотрела на дочь с выражением, которого Татьяна никогда раньше не видела. Страх? Растерянность?
— Живи долго, мама, — сказала Татьяна уже спокойнее. — Дай бог тебе здоровья. Но без нас. Хватит. Цирк уехал.
Она потянула сына за собой. Денис, спотыкаясь, поплелся следом, оглядываясь на бабушку, на Зою, на недоеденный оливье.
В спину им неслось:
— Прокляну! Ни копейки не получите! Приползёте еще! Твари неблагодарные!
Прошло полгода.
Звонки от Ираиды Павловны сначала были ежедневными — с угрозами, проклятиями, потом с жалобами на здоровье, потом с приторными обещаниями. Денис сначала дулся, ходил мрачный, считал упущенные миллионы. А потом встретил нормальную девушку, устроился на вторую работу. Глаза прояснились.
А вчера позвонили. Не мама. Соседка Зоя.
— Померла Ираида Павловна, — сказала сухо. — Утром. Во сне. Приезжайте, хоронить надо.
Похороны прошли чинно. Было много цветов, мало слёз. Зоя стояла в сторонке, смотрела волком.
А после поминок, когда нотариус вскрыл конверт, в кабинете повисла пауза.
— Квартира по адресу... — бубнил нотариус, поправляя очки. — На основании договора пожизненного содержания с иждивением, заключенного пять лет назад... переходит в собственность благотворительного фонда «Светлый путь».
— Какого фонда?! — взвизгнула Зоя, теряя свою елейность. — Какого пути?! Я ей уколы делала! Я ей супы носила!
— Договор был подписан пять лет назад, — невозмутимо повторил нотариус. — Ираида Павловна получала ежемесячные выплаты от фонда. Условием было проживание в квартире до смерти. Родственники и третьи лица прав на недвижимость не имеют.
Татьяна переглянулась с сыном. Денис сидел с открытым ртом.
— Пять лет... — прошептал он. — Мам... Это что же получается? Она еще до того, как я ремонт начал... Она уже всё продала?
— Получается так, — Татьяна вдруг почувствовала, как её разбирает смех. Нервный, но облегчающий. — Она всех нас сделала, сынок. И Зою, и тебя, и фонд этот, наверное, тоже замучила. Актриса. Великая актриса.
Они вышли из конторы на улицу. Светило весеннее солнце, орали воробьи.
Зоя осталась там, орать на нотариуса и трясти какими-то чеками за лекарства.
— Мам, — сказал Денис, щурясь от солнца. — А ведь если бы ты меня тогда не увела... Я бы еще полгода там унижался. Обои эти клеил. Шторы.
— Угу.
— А квартиры-то и не было уже.
— Не было, Денис. Мираж это был.
Ветер трепал их пальто, и в шуме города растворялись последние отголоски старой обиды. Жизнь продолжалась — простая, без хрусталя и бархата, но зато своя. Собственная.