«А вот и все. Вот он — запах свободы, замешанный на запахе свежей краски и дорогих обоев» — так думала Анна. Усталая, замученная работой до изжоги, но такая довольная. Пятьдесят три года — возраст, когда уже не ждешь принцев и не веришь в лотерею, но ты можешь себе позволить Кухню Мечты. Ту, на которую два года копила, отказывая себе во всем: в новой куртке, в отпуске на море, в нормальных колготках, которые не рвутся от первого взгляда.
Ее двушка — старенькая, на третьем этаже хрущевки, — всегда была больше похожа на перевалочный пункт, чем на дом. Новая кухня, белоснежная, с блестящей столешницей и мягкой подсветкой, была ее крепостью. Ее маленькой, выстраданной победой.
И вот наступил тот самый вечер. Анна накрыла стол, позвала дочку с зятем — Светлану и Максима — показать свою гордость.
— Ну, мам, ну… Шикарно! — Светлана, щелкая ногтями по глянцевой поверхности, даже не смотрела на нее. Она смотрела сквозь нее, на отражение своего нового маникюра.
Максим же, зять-«золотые руки» (которые, правда, никогда не касались ничего тяжелее пульта от телевизора), просто кивнул, набивая рот фирменным пирогом с яблоками.
Анна ждала. Ждала хотя бы «Мам, ты такая молодец, как ты это вытянула?». Но вместо этого…
— Мам, ты молодец, конечно, — начала Светлана, отодвигая тарелку. — Но слушай… это просто унижение.
Анна опешила.
— Что унижение, Светочка? — сердце уже екнуло, как струна, которую перетянули.
— Ну как что? — дочь театрально развела руками. — Твоя кухня, ну… она же теперь в сто раз лучше нашей. Понимаешь? Мы живем в трешке, в которой ты, между прочим, нам половину ипотеки закрыла… а кухня у нас — этот позор с дешевым фасадом, который мы купили на скорую руку. Ты же сама говорила, что так нельзя, что надо жить красиво!
Максим тут же подхватил, выплюнув крошку пирога:
— Ну да, теть Ань. Мы же вот думали… у нас скоро годовщина, все такое… Вот, ты же знаешь, Свете очень тяжело в этих условиях. Она же, ну… женщина. Она должна видеть красоту!
Анна почувствовала, как ее гордость, которую она берегла и растила эти два года, превращается в мокрого утенка. Дочь ее не поздравляет. Дочь ее стыдит.
— Света, я два года копила… — Анна пыталась говорить спокойно, но голос дрогнул. — У меня сейчас просто нет денег. Даже если я захочу вам помочь, мне надо…
Дочь вскочила. Ее глаза метали молнии, как будто Анна лично оскорбила ее величие.
— Нет денег?! Мам! Ты говоришь это, сидя на своей новой кухне?! А мы? А мы вот, бедные, должны жить с этими старыми шкафами? Значит, себе ты можешь позволить, а нам — нет?! Ты что, не хочешь, чтобы у нас было хорошо?!
Это был классический, подлый удар. Апелляция к чувству вины. К тому, что она плохая мать.
— Мы решили так, — продолжила Светлана, не давая матери и слова вставить. — Ты же говорила, что у тебя заначка есть. Ну, на машину, которую ты хотела через пару лет… Вот и отлично. Ты нам сейчас даешь эти деньги. Мы делаем точно такой же ремонт. А себе… ну что, ты и на этой кухне посидишь, пока мы не накопим, чтобы тебе вернуть!
В этот момент Анна поняла. Она не была ни матерью, ни хозяйкой. Она была Кошельком и Спонсором с функцией «Не имеешь права отказывать».
— Света… — прошептала Анна.
— Ты не имеешь права отказываться, — чеканным голосом отрезала дочь, глядя на мать с холодным презрением. — Ты должна нам помочь.
Максим подпер голову рукой и с равнодушной полуулыбкой наблюдал за этим спектаклем. Ему было все равно. Ему было удобно.
И на этой секунде Анна, зажатая между своей белоснежной столешницей и наглостью дочери, почувствовала не просто обиду. Она почувствовала, как в ней начинает лопаться что-то очень важное. Что-то, что держало ее на крючке «ЯжМать» тридцать лет.
Анна отказала. Отказала впервые за много лет. Ей самой было непривычно, язык заплетался, но она выдавила:
— Света, это — моя подушка безопасности. На старость. Я не дам тебе эти деньги. У вас своя семья, вы взрослые. Вы должны сами.
Дочь сначала замерла, как будто ей дали пощечину. Потом лицо исказила такая ненависть, что Анна не узнала своего ребенка.
— Ах, значит, так?! Значит, ты нам завидуешь?! Ты не хочешь, чтобы у твоей дочери было хорошо?! — прошипела Светлана, хватая Максима за руку и вылетая из квартиры, как разъяренная фурия.
Тишина, наступившая после их ухода, была густой, как деготь. Анна стояла посреди своей Крепости Мечты, а ей казалось, что ее только что вышвырнули на мороз.
«Все, — думала она, — теперь она обидится на год. Или на два. И я буду виновата».
Но Светлана пошла дальше. Гораздо дальше.
На следующее утро, просматривая мессенджер, Анна увидела: семейный чат «Наши корни» (где сидели все тетушки, кузины и бабушка — двадцать человек, двадцать судей). Чатик просто взорвался.
Первым было сообщение от Светланы. Длинное, с надрывом, написанное так, чтобы вызвать максимальное сочувствие:
Светлана: «Люди, вы просто не представляете, как мне больно. Моя мама, Анна, та самая, которая всегда нам «помогала»! Она нас бросила! Она сказала, что мы должны жить с этим позором (фото старой кухни), а она, видите ли, копила себе на красивую жизнь. Она сделала себе ремонт на те деньги, которые могла бы дать нам! А мы, ее родная дочь и внук, должны жить в нищете, потому что она решила стать жадной эгоисткой!!!»
Дальше — фото новой, белоснежной кухни Анны. Фото ее выстраданной мечты, которую использовали как орудие пытки.
И понеслось. Комментарии, как молоток по наковальне:
Тетя Вера: «Анна, ты что, с ума сошла? Ты мать или кто?! Дочь надо тянуть, пока ты жива! А ты себе хоромы строишь?»
Кузина Марина: «Не ожидала от тебя, Аня. Как ты можешь? Тебе много надо, что ли? Потерпела бы, а дети пусть живут достойно!»
Бабушка: «Стыд и позор. Деньги в гроб не унесешь. Некрасиво, Анечка, очень некрасиво.»
Анна читала и чувствовала, как ее щеки горят. Ее, которая всю жизнь тащила эту семью, была «спасателем» и «жилеткой», в секунду превратили в Изгоя. Врага. В глазах родных она стала неблагодарной, жадной, плохой матерью.
Вот она, Социальная Несправедливость в чистом виде! Женщина должна отдавать, а если перестает — ее публично казнят.
Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Анна закрыла глаза, глубоко вздохнула. И внезапно — тишина. Тишина в душе.
«Стоп. А почему я, собственно, ДОЛЖНА оправдываться перед этими людьми?!» — мелькнула мысль.
Она вспомнила, как Тетя Вера пять лет назад просила у нее взаймы и не вернула. Как Кузина Марина постоянно навязывала ей свои товары по каталогу. Как все они молчали, когда Светлана и Максим не помогали ей сажать картошку на даче, а только приезжали на шашлыки.
Она взяла телефон. Пальцы быстро набрали текст. Это был не текст-оправдание. Это была Ответная Бомба.
Анна: «Всем доброго дня. Хочу ответить. Да, я сделала себе ремонт. И я им горжусь. Я копила на него сама. И нет, я НЕ ДАМ дочери деньги на ее новый ремонт. Знаете, почему?
- Потому что я — не банкомат. Я мама, а не спонсор.
- Потому что я уже закрыла им половину ипотеки. И это никто не вспоминает.
- Потому что моя дочь считает меня прислугой и кошельком.
Дорогие «Судьи»! Прежде чем меня осуждать, спросите у себя: а кто из вас хоть раз спросил у меня, как я себя чувствую? Кто из вас помог мне, когда я болела? Никто. Вы все хотите только одного: чтобы я была удобной.
А теперь, ВНИМАНИЕ! Я больше не удобная. Света, ты права: я не имею права отказываться. Но я имею право жить своей жизнью. И я его забираю! Все, кто считает, что я должна всем и каждому, — не звоните мне. Я вас всех БЛОКИРУЮ. Я устала быть спасателем.»
Анна отправила это сообщение и, не дрогнув, вышла из чата. И тут же — заблокировала Светлану, Максима и всех родственников, которые успели ее осудить.
Телефон замолчал. В квартире стало тихо. Но это была уже не тишина одиночества, а тишина Свободы.
***
После того, как Анна вышла из чата, телефон трезвонил еще полдня. Тетя Вера писала СМС про «святой долг», кузины слали многозначительные смайлики-руки-лицо. Но Анна не читала. Она ощущала, как из нее выходит многолетний гной обид и чужих ожиданий.
— А я ведь и правда имею право, — шепнула она своему отражению в новом, глянцевом фасаде кухни.
Активом, который держал ее на коротком поводке, была дача. Шесть соток, на которых она пахала каждое лето, выращивая урожай для всех. Дача была символом ее бесконечной «должности». Светлана и Максим приезжали туда исключительно отдыхать, жарить шашлыки, бросая: «Мам, ну ты же знаешь, как ты устаешь в городе, тебе же на даче нужен труд, это полезно!»
Анна подняла трубку, позвонила риэлтору.
— Да, Ольга? Да, я решила. Продаем. Срочно. И не затягивай.
Светлана, испуганная блокировкой и полным молчанием матери, примчалась через два дня, без предупреждения. Хорошо, что ключ у нее был. Она была на взводе, но уже не кричала. Она плакала.
— Мамочка, ну что ты такое делаешь?! Ты не хочешь общаться со мной?! Ты не берешь трубку! Я же переживаю! — Дочь стояла в прихожей, руки в боки, и ее переживание выглядело, как требование немедленно покориться.
Анна стояла в проеме кухни, спокойная, как скала.
— Света. Я тебе написала все в чате. Я тебя заблокировала. Я устала от того, что я для тебя вещь. Я живой человек.
— Но… но ты же… ты же наша мама! Ты нам должна помогать! — Света перешла на визг.
— Нет, — Анна покачала головой. — Должна я только себе. И знаешь что? Я решила продать дачу. Сегодня подписала предварительный договор.
Это был уже не визг. Это был вопль ужаса.
— ЧТО?! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! — Светлана схватилась за голову. — Это же наша дача! Это же… это же где мы отдыхали! Ты на что пойдешь?!
— На рай, — улыбнулась Анна. — На Канары. Или на Бали. Или просто на две недели, чтобы видеть только море и не слышать ни одной твоей претензии.
На следующий день, узнав о продаже, пришел Максим. Зять был зол. Он никогда не повышал голос, он предпочитал давить пассивной агрессией.
— Теть Ань. Вы как-то не по-семейному поступаете. Что, шутки шутите? Дачу зачем продавать? Я бы ее сам отремонтировал! — В голосе Максима звучала холодная претензия собственника.
Анна взяла в руки конверт. Там лежали деньги за дачу. Небольшая сумма, но ее.
— Максим. Ты взрослый мужчина. Ты два года не мог отремонтировать кухню своей жене, которая «унижает ее как женщину». И ты не мог отремонтировать дачу. Но ты хочешь, чтобы я отдала тебе свои деньги.
Анна взяла свой чемодан, заранее собранный. У нее была путевка в Египет. Всего на две недели, но свободы.
— Послушай меня внимательно, Максим. Я больше не сервис. Я не теща, которую ты можешь эксплуатировать. Я просто Анна. Моя дача продана. На эти деньги я еду отдыхать, впервые за десять лет.
Она достала из сумочки свой ключ от квартиры, который всегда носила с собой. И бросила его Максиму под ноги.
— Когда соберешься домой, просто выйди из моей квартиры. Ключ можешь оставить под ковриком. Он мне не нужен, пока ты не поймешь, что твоя теща — не банкомат. Иди работай, Максим. Иди сам делай ремонт жене.
Максим опешил. Он стоял посреди прихожей Анны, сжимая в руке ее ключ, а Анна, высокая, расправившая плечи, в новом, ярко-красном плаще (подарок себе на свободу), просто прошла мимо него.
Когда за ней закрылась дверь, Максим остался один. На полу лежали старые ключи от дачи, которые Анна демонстративно бросила на видное место. Свобода пахла свежим ветром и египетским солнцем.
Анна, спускаясь по лестнице, улыбнулась. Она впервые за долгое время почувствовала себя женщиной, которая может хотеть и получать. И больше никому ничего НЕ ДОЛЖНА.