Зима сорок второго года в Белоруссии была не просто временем года. Это было осязаемое, белое чудовище, которое, казалось, решило заморозить саму войну. Снег скрипел под валенками так громко, что каждый шаг казался выстрелом. Лес стоял черный, мертвый, похожий на строй обугленных скелетов, и лишь ветер выл в верхушках сосен поминальную молитву.
Их было шестеро. Шесть теней в белых маскхалатах, сливающихся с сугробами у обочины Минского шоссе. Командир отряда, Андрей Короткевич, дышал в меховой воротник, стараясь согреть воздух, прежде чем тот обожжет легкие. Ему было всего двадцать три, но глаза у него были стариковские — выцветшие от бессонницы и вида чужой смерти.
— Едут? — шепотом спросил совсем юный партизан Васька, нервно поглаживая приклад винтовки.
— Тихо, — одернул его Короткевич. — Ждем колонну. Разведка сказала — бензовозы. Будем жечь.
Они лежали уже три часа. Тела начинали коченеть, превращаясь в ледяные статуи. Смерть здесь была повсюду: она пряталась в черном дуле немецкого «шмайсера», в пустом желудке, в этом проклятом морозе. Единственным, что держало их в этом мире, была ненависть и призрачная надежда на то, что когда-нибудь это закончится.
Сумерки сгущались. Дорога, укатанная немецкими траками до состояния серого льда, начала растворяться в темноте.
И вдруг мир изменился.
Сначала исчез звук. Не просто стих ветер или замолкли птицы — звук выключили, как выключают электричество. Исчез хруст снега, исчезло тяжелое дыхание товарищей, исчез далекий гул моторов. Наступила абсолютная, ватная тишина, от которой закладывало уши.
Короткевич поднял голову. Воздух над шоссе начал дрожать. Это было похоже на марево над раскаленным асфальтом в июле, только сейчас стоял лютый мороз. Пространство искажалось, закручивалось в спираль, и сквозь серую мглу проступил странный, молочно-белый свет. Он не освещал лес, он существовал только внутри коридора, образовавшегося над дорогой.
— Андрей… — губы Васьки шевелились, но звука не было. Партизан видел лишь ужас в глазах мальчишки.
Из светящегося туннеля выплыло нечто.
Короткевич, видевший танки, броневики и самолеты, никогда не видел ничего подобного. Это был автомобиль, но какой-то неправильный. Низкий, хищный, приземистый, словно распластанный по земле зверь. Он блестел хромом, которого на войне не встретишь — здесь всё матовое, грязное. Машина двигалась плавно, без рывков, колеса вращались, но не касались ледяных колдобин 42-го года. Она словно скользила по другой, невидимой дороге, идеально ровной.
За ней последовало еще одно чудо. Огромный желтый ящик. Автобус? Но где же броня? Где узкие щели бойниц? Этот «автобус» состоял почти целиком из стекла. Огромные панорамные окна, залитые теплым электрическим светом.
Внутри сидели люди.
Короткевич вжался в снег, ожидая увидеть немецкие мундиры, каски, направленные на них стволы пулеметов.
Но люди в «стеклянном доме» были… спокойными. Женщины в ярких платьях, мужчины в легких рубашках. Кто-то читал газету, кто-то смеялся. Они не смотрели на заснеженный лес, они не видели ни партизан, ни войны. Они были чистыми, сытыми и беспечными.
— Это рай? — пронеслось в голове у Андрея. — Мы умерли и видим рай?
Следом за автобусом бесшумно проплыла длинная, белая машина с красным крестом на боку. Но это была не привычная «полуторка» с брезентовым кузовом, полная стонущих раненых. Это был элегантный, вытянутый универсал, с мигалкой на крыше и надписью, которую Короткевич успел разобрать: «Скорая помощь».
Процессия двигалась минуты три или четыре. Это был парад призраков. Призраков мира, где нет бомбежек, где можно делать машины из стекла, потому что никто не будет в них стрелять. Где «скорая» спешит к кому-то, у кого просто поднялось давление, а не оторвало ногу осколком.
Видение оборвалось так же внезапно, как и началось. Световой туннель схлопнулся.
Звук ударил по ушам с силой контузии.
Взвыл ветер. Где-то далеко застрочил пулемет. Реальность 1942 года рухнула на плечи бетонной плитой.
Партизаны лежали молча, не смея пошевелиться.
— Командир, — хрипло спросил кто-то сзади. — Что это было? Немцы? Новое оружие?
Короткевич медленно стер иней с ресниц.
— Нет, — тихо сказал он. — Немцы такого не построят.
Немецкая колонна в ту ночь так и не появилась.
Прошло тридцать лет.
Андрей Петрович Короткевич, уже седой, грузный мужчина, ветеран труда, стоял на остановке в центре Минска. Был теплый май 1972 года. Город, восставший из пепла, цвел каштанами и сиренью.
Андрей Петрович ждал троллейбус, щурясь от яркого солнца. Война давно стала воспоминанием, сном, который приходил только в плохую погоду, когда ныли старые раны.
Мимо, шурша шинами по асфальту, пронесся поток машин. И вдруг сердце ветерана пропустило удар.
К остановке мягко подкатил огромный желтый автобус. «Икарус-260». Его широкие, панорамные окна блестели на солнце. За стеклом сидели люди — студенты с конспектами, женщины с сумками, рабочие. Они были беспечны, они не смотрели в лес, они смотрели в будущее.
А следом за автобусом, обгоняя его, промчалась белая «Волга» ГАЗ-24 с красным крестом и надписью «Скорая помощь». Хищная, приземистая, сверкающая хромированной решеткой радиатора. Та самая, что выглядела как пришелец из космоса в лесу сорок второго.
Короткевич схватился за грудь, опираясь на трость.
Люди на остановке забеспокоились.
— Дедушка, вам плохо?
— Врача позвать?
Он помотал головой, и по его морщинистой щеке покатилась слеза.
— Нет, деточки… Мне хорошо. Мне очень хорошо.
Он вспомнил тот мороз, тот ужас и ту мертвую тишину. Он понял, что тогда, в 42-м, Время сжалилось над ними. Оно приоткрыло завесу, чтобы показать: вы не зря мерзнете в этом снегу. Вы не зря умираете. Вы победите, и однажды на этой самой дороге, политой вашей кровью, будут ездить вот такие стеклянные автобусы, и в них будут сидеть счастливые люди, не знающие, что такое затемнение.
Странный «парад призраков» оказался не галлюцинацией. Это была открытка, отправленная внуками своим дедам. Открытка с текстом: «Мы живем. Спасибо».
Андрей Петрович смотрел вслед уходящему автобусу. Желтый «Икарус» уплывал вдаль по проспекту, точно так же, как тогда он уплывал в световой туннель. Только теперь вокруг была не смерть, а жизнь.
И впервые за тридцать лет Короткевич почувствовал, что война для него наконец-то закончилась.
Эта история — лишь одна из многих в архивах исследователей аномального. Ученые говорят о «хрональных сдвигах», о торсионных полях и искривлении пространства. Но, возможно, всё проще.
Может быть, в моменты величайшего напряжения, когда сама ткань истории трещит по швам от боли и страдания, Вселенная пытается утешить своих детей. Показать им, что тьма не вечна. Что за самой холодной зимой обязательно придет май, и по дорогам войны проедут машины милосердия, а не машины убийства.
Мы живем в том самом будущем, которое они видели сквозь прорезь прицела. И, садясь сегодня в автобус или провожая взглядом «скорую», стоит иногда помнить: для кого-то, лежащего в сугробе 1942 года, мы с вами — настоящее чудо.