🦋 Иногда любовь приходит в самом неожиданном виде —
когда её совсем не ждали.
Иногда — в сиреневом плаще и с газовым удостоверением.
А порой — просто возвращается на кухню,
где её уже давно предвкушают.
Стук в дверь был настойчивым —
словно кто-то хотел разбудить весь дом,
а не просто поздороваться.
От этих ударов картина в прихожей
чуть заметно накренилась.
Антея спешно открыла.
В таких случаях всегда бежишь —
иначе кажется, что дом вот-вот затрясётся.
На пороге стояла женщина —
в сиреневом плаще, плотная и округлая,
словно дирижабль, покачивающийся на ветру.
Её волосы были цвета спелой сливы
с лёгким налётом времени,
а в очках с бисером дрожали недобрые искры.
— Простите, — сказала она,
осмотрев косяк. — У вас, что ли, звонка нет?
И, не дождавшись ответа,
без приглашения вошла в дом:
— Я по газовым счётчикам. Где у вас кухня?
В этот момент вся Болтания едва заметно сдрогнула.
Чашечка покачнулась на своей тарелочке,
ложка в стакане тихо звякнула,
Чайник притих,
а Вафельница подобрала все свои крошки
и притворилась, будто они всегда лежали в порядке.
Антея жестом пригласила её пройти.
Но гостья уже почти летела на каблуках —
как будто шла по сцене,
точно зная каждый сантиметр пространства.
Глазки её суетливо прыгали —
по полочкам, по приборам,
по чайнику, по вазе с сушёными лимонами…
(Лимоны при этом втянули кожуру
и старались выглядеть невидимо засушенными.)
И вдруг — стоп.
Она резко застыла,
как чайка, что учуяла что-то своё среди чужого.
— Простите, — сказала она с холодной обидой. — Это что у вас такое?
И ткнула пальцем.
Тостер вздрогнул.
Огонёк включения дрогнул и замигал.
Внутри щёлкнули пружины.
Он попытался втянуть боковые стенки —
словно хотел стать менее заметным.
— Только не она…
— пронеслось внутри него. — Нет, нет… уберите эту женщину.
Антея повернулась.
— Это? Это просто тостер.
Женщина сжала губы:
— Просто тостер… Ха! Простота-то какая.
Простите, милочка, но, по-моему,
здесь произошло недоразумение.
— В каком смысле? — спокойно спросила Антея,
но в воздухе уже чувствовался запах —
ревности, подогретой до золотистой корочки.
— А в прямом, — ответила та,
всё ещё не спуская глаз с Тостера. —
Этот тостер мой.
То есть… должен был быть моим.
Я его искала. Он стоял на витрине.
Блестел. Сверкал. Потом исчез.
А теперь вот —
на вашей кухне,
как ни в чём не бывало,
греется под ромашковый чай!
Антея приподняла бровь:
— Тостер куплен. Законно.
С чеком. С гарантией.
И знаете… он счастлив здесь.
Женщина закусила губу:
— Ну конечно… Счастлив.
Разве я могу тягаться с… ромашками
и… небесно-голубыми платьями…
Она резко развернулась,
и её каблуки зазвенели по линолеуму,
как отчаяние, обутое в претензию.
В это время в дверном проёме появился Мономи.
Он ничего не сказал — просто наблюдал.
Видел, как сиреневый плащ исчезает в коридоре.
— Уплыла, как розовое облако в закат… —
тихо сказал он.
Когда дверь захлопнулась,
Антея подошла к Тостеру.
Он всё ещё дрожал — еле слышно,
но пружины в нём звенели.
Она мягко провела ладонью по его боку:
— Всё хорошо, — сказала она почти шёпотом. — Ты дома.
Тостер щёлкнул.
Не включился.
Но будто вздохнул.
А вечером,
когда весь дом дышал тишиной,
он впервые с того момента
подрумянил тост до идеальной золотинки.
Это была ревность,
прожаренная до хруста —
с привкусом бекона.
