Репрев все же не смог устоять перед очарованием Стрикс в ее милом воплощении. Наслаждение ночи с суккубом несоизмеримо с удовольствием, доставляемым даже самой искусной и искушенной жрицей любви. Суккубы способны угадывать тончайшие нотки желаний своего партнера и поднимать мужчину на вершину блаженства. Но самым удивительным было чутье, которое позволяло ей так утонченно разыгрывать кульминацию соития, что Репрев искренне верил: для нее он лучший мужчина в жизни, и поэтому она принадлежит ему до самого конца. Только ему и никому другому. Именно это насыщало его мужское тщеславие, доставляло незабываемые переживания возбужденному страстью разуму. Предаваясь плотским утехам со Стрикс, Репрев забывал обо всем на свете, кроме, пожалуй, того очевидного факта, что все это у него происходит с демоном.
В их отношениях не было чувства, но по-своему они сблизились за время выполнения совместных заданий.
Однажды у них состоялся достаточно откровенный разговор, который пролил Репреву свет на то, какой невероятной властью обладал их хозяин и каким образом эта власть насаждалась и устанавливалась. Стрикс рассказала ему, что Риммон — один из древнейших богов, способный творить величайшие чудеса. Однако в земных делах он почти никогда не использует свою божественную силу.
— А как же тогда ему удалось обрести такую власть? — спрашивал удивленный воин.
— Его сила заключается в людских слабостях и пороках, в его тонком и изобретательном уме, но главный его инструмент — это страх. Его агенты всюду, и они, словно пауки, опутывают выбранную им жертву, день за днем лишая ее воли и духа. В конце концов человек становится рабом собственных слабостей и пленником своего страха. С этого момента он собственность и верный слуга Риммона.
— А мы с тобой служим ему руками для достижения этих целей, — задумчиво произнес Репрев.
— Да, и не только мы. Весь Рим, вся величайшая империя — лишь перчатка, надетая на десницу нашего хозяина. И нет среди смертных того, кто бы мог противиться его воле или ослушаться приказа. А те, кто дерзнул ему мешать, подвергаются наказаниям, которые ты не раз уже видел.
— Хорошо, — продолжал рассуждать Репрев, — Публий сам убил свою жену и сам отдал в твои руки собственных детей, но ведь не все мужи Рима таковы. Я знаю немало таких, кто стоек в вопросах морали, и даже твои чары не подвигнут их на то, что совершил этот дерзкий и похотливый сенатор. Как же вы поступаете с ними?
— С ними, — холодно улыбнулась Стрикс, — мы действуем так, как велит закон Рима и сама римская традиция. Мы предоставляем им выбор.
— Выбор? — недоуменно переспросил Репрев.
— Да, именно выбор, — вкрадчивым голосом произнесла демоница. Она зашла воину за спину, обняла его плечи и ласково шепнула в самое ухо: — Мы ставим их перед выбором, кто из самых близких и дорогих им людей должен умереть.
Репрева передернуло от такого неожиданного откровения, и он, повернувшись к Стрикс, растерянно спросил:
— И человек выбирает?
— Конечно, выбирает, — вполголоса продолжала она. — Мало того, что им приходится сделать выбор, им представляется иллюзия, что в их силах облегчить страдание тех, кого они выбирают. Однако своими действиями они лишь усугубляют их муки. Те, кто находится в услужении Хозяина, — мастера своего дела. Человек не просто должен лишиться рассудка, он должен испытать предельное страдание. В результате его безумие и внешний облик обретают весьма характерные формы. Риммону нужны наглядные примеры. Посмотри на тех, кто жалкой тенью былого величия бродит по площадям Рима. Что делает их столь похожими друг на друга?
— Они все седы, как глубокие старики, — констатировал Репрев.
— Верно, а седеют они от того, что им приходится пережить перед тем, как их покинет разум. Безумие, — продолжала она, — бывает различной природы. Но в их случаях, как ты и сам уже понял, животное, сидящее внутри человека, просто спасает себя от неминуемой смерти, ощутив, что разум стал врагом и решил убить тело.
— Но разве внутри нас и правда есть зверь?
— А ты вспомни, как ходил охотиться на льва в юности, — сказала Стрикс, усаживаясь на ложе напротив Репрева. — Разве в тот момент, когда ты смотрел в глаза хищника, а он смотрел на тебя, между вами была хоть малая крупица недопонимания? Нужны ли были слова или ты чувствовал все то, что чувствует дикий зверь, и точно знал, что он чувствует тебя так же? И не это ли состояние становилось тем самым, что тебе хотелось повторять вновь и вновь? Не жажда ли снова стать одним целым с хищным зверем манила и звала тебя на охоту?
Заканчивая чреду этих риторических вопросов, она со всем присущим ей изяществом приблизилась к воину и села ему на колени. Одной рукой поглаживая его по голове, а другую положив ему на грудь, она продолжила:
— Там, в самом потаенном уголке твоего сердца, таится зверь. И этот зверь всегда готов проявиться. Твой зверь — свирепый хищник, и его пробуждает смертельная опасность. Однако есть и трусливые звери, живущие в сердцах людей иного сорта. Их тоже пробуждает опасность. Но если в тебе она вызывает решимость и ответную ярость, то в них — страх. У каждого есть свой зверь. Свирепый и бесстрашный, трусливый и коварный, жадный и злой. И каждый из этих зверей, выглянув один раз на свободу, стремится вырваться вновь и вновь. Зверь этот очень хитер, и ему почти всегда удается обмануть человека. Так вот, в минуты опасности, которая исходит от человека для самого себя, этот зверь, спасаясь, лишает своего хозяина разума и овладевает его телом.
Репрев задумался над услышанным. Обо всем, что говорила Стрикс, он догадывался, теперь же — явственно увидел всю картину целиком.
— И все же, — продолжил он вопрошать собеседницу, — я слышал, что есть и те, кто не боится Риммона.
— Кто же это? — изогнула бровь демоница, и голос ее стал надменным.
— Это те, кто называют себя христианами и верят в бога, распятого на кресте. Их бога зовут Кристо.
Едва Репрев произнес это имя, как лицо Стрикс исказила жуткая гримаса и она, вмиг обретя свое хищное обличье, с воплем отпрыгнула от любовника.
— Никогда, слышишь, никогда не произноси при мне это имя! — прошипела она.
«Вероятно, христиане когда-то сильно обидели ее», — подумал Репрев, но вслух лишь спокойно сказал:
— Хорошо, не буду, — и с равнодушным видом отвернулся за бокалом вина к прикроватному столику.
Более к этой теме они никогда не возвращались...
Продолжение следует...