Новое лето моего детства начиналось с поездки. Мне только исполнилось восемь, и я с полным правом считала себя большой. Тем более что окончила первый класс на одни пятерки! А это, знаете ли, не в тапки…
Мама с папой отправляли меня на каникулы в деревню: к бабушке с дедушкой. Родителям нужно было возиться с моим младшим братом Мишкой, который родился этой зимой и требовал к себе все их внимание. У него резались зубки, и мама лишь успевала подсовывать ему чистые чесалки для дёсен.
Помню, как мама, укладывая в клетчатый чемодан платья и носочки, наказывала:
— Слушайся бабушку, Ириша, помогай по хозяйству. Не шали. Огород полей, если бабушка попросит. Играй там, где она видеть будет.
— Хорошо, мам, — кивала я, застегивая сандалии, — я буду самой послушной.
Дорога в деревню казалась длинной. Пятьдесят километров по сельской дороге в папином «Жигуленке», который подпрыгивал на каждой колдобине. Я прилипла к окну, наблюдая, как городской пейзаж сменяется то полями, то лесами, уходящими за горизонт.
Деда Коля встретил нас у ворот. Он курил самокрутку и поглядывал на дорогу, поджидая нас. Когда папа остановил машину и мы выбрались из салона, дедушка отбросил окурок в сторону и выпустил облако сизого, вонючего дыма:
— А, приехали наши горожане! — улыбнулся он, подходя к нам.
Бабушка Зоя, вытирая фартуком руки, уже неслась к нам навстречу, распахнув объятия.
— Внученька моя! Солнышко! Дайте-ка на тебя посмотреть! — она прижала меня к себе, и я утонула в знакомом запахе свежего хлеба и душистого мыла.
Из-за Мишки мы тут давно не были…
Папа погостил недолго: пообедал, поболтал с дедом о сенокосе, поцеловал меня в макушку и, садясь в машину, пообещал:
— Через неделю приедем, с Мишуткой. Будь умницей.
Первые дни пролетели в привычных деревенских заботах: погоняться за бабочками, слепить торт из грязи и украсить его одуванчиками, построить запруду для головастиков в большой луже у дороги.
Еще я помогала на огороде: выдергивала упругие стрелки лука, собирала первую клубнику и полола сорняки на грядке с редиской и молодой морковкой. Собирала яйца в темном, пахучем курятнике под недовольное квохтанье куриц… Но мне страшно не хватало подружек из города. На нашей улице дети были либо совсем малышней, либо уже взрослыми парнями и девчатами, которые смотрели на меня свысока.
Вот бабушка Зоя и решила сводить меня на другой конец села, к своей приятельнице Алевтине.
— У нее гостят внучки-близняшки, Катя и Оля, — пояснила она за завтраком, наливая мне парное молоко. — Шесть лет им, но на безрыбье, как говорится, и рак подружка.
Мы собрались и отправились в гости. Шли по пыльной деревенской улице, утопая в звуках живущей деревни: жужжании бензопилы, тарахтении трактора или дробилки для зерна, лае собак и криков петухов.
Когда мы проходили по соседней улице, то я увидела древнюю старушку. Она сидела на лавочке и смотрела на прохожих. Я и раньше ее видела, когда меня привозили к бабушке, и всегда пугалась. Она казалась мне существом из другого мира. На ней был теплый стеганый халат, несмотря на жару, а ноги укрывал флисовый плед в красно-черную клетку. Морщинистые руки, похожие на корни старого дерева, лежали на тяжелой деревянной клюке. Глаза, мутные и влажные, смотрели куда-то вдаль.
Бабушка Зоя кивнула ей, та в ответ медленно склонила голову. Мы прошли мимо.
— Баба, а почему она такая страшная? — спросила я шепотом.
— Матрена-то... Она тут самая старшая. Ей уже девяносто с лишним, — тоже тихо ответила бабушка. — Давно на свете живет, вот от старости и пострашнела. Жизнь у нее была тяжелая.
Мне стало жаль бабушку Матрену, но страх был сильнее. Мы шли дальше…
Знакомство с близняшками прошло на ура. Катя и Оля — две веснушчатые непоседы с одинаковыми красными бантами, сразу приняли меня в свою компанию. Их бабушка, полная и шумная Алевтина, накрыла на стол, и пока старушки пили чай с вареньем, мы играли.
— Давайте в семью! — предложила Катя, более бойкая из близняшек.
— А давайте! — обрадовалась я. — Только семья должна быть большая!
Мы тут же поклялись друг другу в вечной дружбе, сплетя мизинцы, и через пять минут уже вовсю играли.
Резиновый ёжик, по моему настоянию как старшей и «самой умной», стал папой. Его жена, шикарная Барби, без устали готовила воображаемый борщ, а их непослушные дети: два медвежонка, вечно плачущий пупс, пластмассовый лягушонок и Барби-дочка Алиса постоянно устраивали кавардак.
— Алиса, не ходи по лужам! — строго говорила я, двигая куклу. — А то простудишься!
— Это она не слушается, как наш соседский Витька, — со знанием дела заметила Оля и начала отчитывать пупса за то, что тот описал ползунки…
Три часа пролетели незаметно, и бабушке пришлось уговаривать меня идти домой.
Обратная дорога казалась короче. Мы возвращались тем же путем.
— Баб, представляешь, — взахлеб рассказывала я, таща ее за руку, — ёж-папа был на работе, а дети опять не слушались! Лягушонок вообще в лужу прыгнуть хотел, но я его отругала! Сказала, что без спроса нельзя!
Бабушка делала вид, что слушает, и кивала, но взгляд ее был отрешенным, будто она витала в своих мыслях.
Когда мы проходили мимо лавочки старой Матрёны, то бабульки там уже не было. Вместо нее на скамейке сидела другая женщина. Совсем другая... Она была в черном: длинное, старомодное платье до пят и такой же черный платок, скрывающий волосы. Лицо ее было невероятно бледным и худым, кожа обтягивала острые скулы, а вокруг глаз залегли тени.
Она сидела немного сгорбившись, а ее глаза были устремлены прямо на меня. Я, как воспитанная девочка, автоматически кивнула и сказала:
— Здравствуйте!
Баба Зоя, шагавшая рядом, не сказала ни слова. Она даже не повернула головы, будто не заметила ни моего приветствия, ни женщины.
— Баба, — тихо дернула я ее за подол юбки, — а чего ты с тетей не здороваешься?
— С какой? — не поняла бабушка, нахмурившись и оглядывая улицу.
— Вон, на лавке, — указала я пальцем, — у нее вся одежда черная.
Бабушка Зоя остановилась и огляделась:
— Нет там никого, — улыбнулась она. — Не выдумывай, фантазерка. Идем быстрее домой, а то дед, поди, проголодался. Нас к ужину ждет.
Я обернулась в последний раз, не в силах противостоять детскому любопытству. Незнакомка в черном смотрела прямо на меня. Ее тонкие губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка. А потом она подняла руку — бледную, худую, с длинными, почти костлявыми пальцами, и приложила указательный палец к губам. Знак был понятен без слов: молчи.
Через день деревня хоронила старую Матрену. Бабушка Зоя, стоя у ограды и глядя на медленную похоронную процессию, что шла мимо нас к сельскому погосту, поглядывала на меня с непривычной настороженностью.
— Вот и отмучилась, — тихо сказал дед, снимая картуз, — пусть земля ей будет пухом.
Бабушка ничего не ответила, только вздохнула.
На выходных, как и обещали, приехали родители с маленьким Мишуткой на руках. Привезли шоколад «Алёнка», мармелад и новое платье в горошек. В доме сразу стало шумно и весело. Дед хвастался урожаем первых огурцов, а папа расспрашивал про рыбалку.
Вечером, когда Миша уснул, бабушка жестом позвала маму с папой на крылечко. Они о чем-то долго и тихо разговаривали. Я подкралась к приоткрытому окну своей комнаты и услышала обрывки фраз.
— ...да она маленькая же, мама, могло почудиться... — это был папин голос.
— ...нет, сынок, я ей не поверила сначала, но она так правдоподобно смотрела на пустую скамейку, — взволнованно шептала бабушка, — и в ту же ночь Матрена померла…
— ...тише, мама, — вмешалась моя мама. — Иришка может услышать...
Когда они вернулись, я делала вид, что увлеченно листаю раскраску.
— Ириша, — присела передо мной мама, беря за руки, — ты бабушке рассказывала про какую-то тетю в черном? Помнишь, когда к близняшкам ходили?
Я кивнула.
— А как она выглядела, эта женщина? — спросил папа. — Опиши, как умеешь.
Я постаралась подобрать слова, чувствуя, что от моего ответа что-то зависит.
— Она очень белая. И худая. Такая худая, будто не ест совсем. И не загорает. Совсем. И платье черное, и платок. И пальцы длинные, как лапки паука.
Мама перекрестилась, быстрым, суетливым движением, будто отгоняя муху.
— Может, заберем ее домой? — тихо, чтобы не слышала бабушка, спросил папа у мамы. — Мало ли что…
— Нет! — вскрикнула я, вскакивая со стула. — Я хочу остаться! У меня тут подружки! Мы в куклы играем!
Терять новых подружек мне совсем не хотелось. И чего они так переполошились?
Родители, после моих долгих уговоров, уступили. Они уехали на следующий день, оставив мне кучу наказов о хорошем поведении и послушании.
Мы продолжили жить деревенскими буднями: в заботе об огороде, курах и головастиках, что начали отбрасывать хвостики и отращивать лапки. Бабушка продолжила водить меня в гости к Алевтине, или же та сама приводила близняшек к нам, и мы до самого вечера пропадали в саду или на чердаке.
Как-то раз мы пошли в деревенский магазинчик: за хлебом, макаронами и за дедовой любимой селедкой. День был ясный, солнечный, пчелы гудели в цветах у палисадников. И вдруг я увидела ее! Ту самую женщину в черном платье. Она стояла у синей калитки крайнего дома на нашей улице, облокотившись на забор костлявым локтем.
— Ба… баба, — зашептала я, вжимаясь в бабушкину сторону, цепляясь за ее руку, — та тетя снова тут. Которая в черном платье…
— Где? — голос бабушки сорвался на шепот.
Она замерла, и все ее тело напряглось.
— Вон, у синей калитки, — прошептала я, боясь указывать пальцем, и лишь глазами скользнула в ту сторону.
Бабушка Зоя не стала ничего проверять, всматриваться. Она резко развернулась, с такой силой сжала мою руку, что я чуть не вскрикнула от боли, и потащила меня за собой, прочь от этого места, почти бегом.
— Отче наш, иже еси на небесех… — зашептала она, и слова молитвы звучали как спасательный круг, как заклинание против невидимой угрозы. — Да святится имя Твое...
Я, обезумев от страха, обернулась через плечо. Незнакомка стояла на том же месте. Она медленно подняла руку и помахала мне, а ее тонкие, бледные губы скривились в грустной, знающей усмешке. Она словно говорила: «Беги, беги, детка. Но ты меня видишь».
На крыльце магазина бабушка с налету столкнулась с женщиной в ярком цветастом платье.
— Дарья, здравствуй… — бабушка Зоя попыталась говорить спокойно, но после быстрой ходьбы дыхание сбивалось. — Ты прости, что лезу, а у вас дома никто не захворал? Все ли в здравии?
Женщина по имени Дарья удивленно подняла брови, поставила ведро.
— Нормально, теть Зоя. А чего? Вроде все живы-здоровы. Коля на работе, дети в садике.
— Да так… — замялась бабушка, отводя взгляд, — сон странный ночью привиделся. Бредовый… Видать, к дождю.
— Видать, — отмахнулась Дарья, — ладно, побегу я. Картошку чистить надо, Коля с работы скоро, баньку истопим, париться пойдем.
— Ну, с Богом, — кивнула бабушка и потащила меня к прилавку.
Когда мы, купив продукты, возвращались домой, бабушка шла быстро-быстро, не оборачиваясь, будто за нами гнались. Возле злополучной синей калитки уже никого не было. И тут бабушка остановилась, поставила на землю сетку с продуктами и, глядя мне прямо в глаза, строго сказала, положив руки мне на плечи:
— Знаешь, Иринка… если ты эту тётю в черном еще увидишь, то мне об том не говори. Ладно? Никому не говори. Ни папе, ни маме, ни деду. Забудь, что видела ее. Поняла?
— Ладно, — растерянно прошептала я.
Мне было неловко и страшно, будто я сделала что-то плохое, какую-то ужасную ошибку, просто увидев эту женщину.
Вечером того же дня муж Дарьи, здоровый, румяный мужик, от души натопил баню. Они пошли париться вместе. Соседи потом рассказывали, что он сильно поддал пару, хлестко прошелся березовым веником и громко смеялся… А потом вдруг схватился за голову, простонал: «Ой, башка...» — рухнул на пол и больше не поднялся. Дарья в панике выбежала на улицу, зовя на помощь…
Через пару дней мы с бабушкой и дедом стояли в доме Дарья у открытого гроба. Воздух был густым от запаха валерьянки. Дарья рыдала, ее поддерживали подруги. Взрослые перешептывались и говорили странные слова:
— Аневризма…
— Инсульт…
— Никто не ожидал…
— Царствие ему небесное...
Бабушка Зоя крепко прижимала меня к себе, и я чувствовала, как дрожат ее руки. Она утирала платочком слезы и, наклонившись к самому моему уху, горячо, прерывисто шептала так, что только я одна могла слышать:
— Если она здесь, ты не говори. Только молчи, Ириша. Молчи, родная.
И я молчала. На тех похоронах я не видела женщину в черном. Как и до конца лета.
Я играла с близняшками, помогала бабушке солить огурцы, ходила с дедом на речку за карасями… Проживала свое детское лето.
Когда родители в конце августа забрали меня в город: загоревшую, откормленную деревенскими щами и пирожками, с чемоданом, туго набитым вареньем и соленьями, я не стала рассказывать им о незнакомке. Я уже все поняла. Слишком часто на похоронах я слышала от взрослых: «Смерть пришла...», «Костлявая прибрала...», «Отжил свое...» Я сложила эти обрывки в единую, пугающую картину.
Страшную гостью после того лета я видела лишь однажды. Через два года, когда мне уже было целых десять лет. Я шла со школы мимо перекрестка со сломанным светофором. Люди перебегали дорогу в разных местах, а машины мчались по своим делам.
Смерть стояла на обочине и поглядывала на прохожих. Все в том же черном наряде. Тут она повернула голову и посмотрела прямо на меня… А потом кивнула, как старой знакомой, и снова приложила костлявый палец к губам, призывая меня к молчанию.
Я не испугалась. Не закричала и не убежала. Я просто встретила ее взгляд и также медленно, почти незаметно, кивнула.
А болтать я не собиралась. Не маленькая уже...
Читайте на канале: Три поломанных души. Фантомы.