Часть 1
Часть 2
На следующий день я заглянула в аптеку по дороге с работы. Фармацевт, изучив рецепт, присвистнула:
— Это препараты после трансплантации почки. Очень дорогие. Вам потребуется около пятнадцати тысяч в месяц только на базовый курс.
Я вышла из аптеки с пустыми руками. Пятнадцать тысяч — это четверть моей зарплаты. Деньги, которые я откладывала на новую квартиру. Деньги, которые позволили бы мне наконец оставить позади этот дом, полный призраков.
Вечером я нашла Сергея на кухне. Он с трудом поднялся, увидев меня.
— Тебе пересадили почку? — спросила я без предисловий.
Он кивнул.
— Три года назад. Донорскую долго ждал.
— И ты не принимаешь лекарства?
— Принимал, пока был там. А сейчас... сложно. Но я справлюсь, — он снова попытался улыбнуться. — Не переживай.
«Я и не переживаю», — хотела сказать я. Но это была бы ложь.
— Слушай, — он вдруг заговорил быстрее, словно боялся, что я уйду, не дослушав, — я знаю, что ты не хочешь меня здесь видеть. Я понимаю. Я нашел работу — грузчиком на рынке. Платят мало, но это начало. Я съеду, как только накоплю на первый взнос за комнату. Обещаю.
Я смотрела на его худое лицо, на руки с распухшими суставами. Грузчиком. С его-то здоровьем.
— Ладно, — сказала я и ушла к себе.
Ночью мне приснилась Алина. Она сидела на краю моей кровати, совсем как в детстве, когда боялась грозы. «Мама, — говорила она, — ты же знаешь, что он просто болен? Ты же знаешь, что это не его вина?» Я проснулась в слезах.
На следующий день в офисе я не могла сосредоточиться. Цифры плыли перед глазами. Впервые за двадцать лет я допустила ошибку в отчете.
— Ирина, — Михаил заглянул в мой кабинет, — все в порядке? Это на тебя не похоже.
— Да, просто... — я замялась. — У меня сложная ситуация дома.
Он присел напротив.
— Что-то, с чем я могу помочь?
Я почти рассмеялась. Чем он мог помочь? Вернуть мне дочь? Стереть прошлое?
— Нет, спасибо. Я справлюсь.
Он помолчал, явно колеблясь.
— Знаешь, моя сестра работает в социальной службе. Если тебе нужна какая-то консультация...
Я покачала головой:
— Нет, все в порядке. Правда.
Вечером я решилась. Постучала в комнату Сергея, впервые за все время.
— Да? — он выглядел удивленным.
— Я купила тебе лекарства, — я протянула пакет. — На первое время.
Он смотрел на меня так, словно я говорила на незнакомом языке.
— Но... почему?
Я и сама не знала. Может быть, из-за сна с Алиной. Может быть, из-за того, что боялась однажды найти его мертвым, как когда-то нашла ее. Еще одна смерть, еще один груз вины.
— Потому что я не хочу, чтобы ты умер в моем доме, — сказала я. — Слишком много хлопот.
Он взял пакет, его руки дрожали.
— Спасибо, — прошептал он. — Я верну. Обещаю.
— Конечно, вернешь, — я отвернулась, не желая видеть благодарность в его глазах. — А теперь давай поговорим о долге за квартиру. Он уже больше пятидесяти тысяч.
— Я знаю. Я... я подам на инвалидность снова. Должны дать.
Я кивнула.
— Хорошо. А пока — ты же понимаешь, что я могу подать на выселение?
Он побледнел еще сильнее, хотя казалось, это невозможно.
— Да. Понимаю.
— И я это сделаю, если ты не начнешь платить.
На следующий день он не вернулся домой. Ни через день тоже. На третий день я начала беспокоиться — впервые за все время. Не то чтобы я волновалась о нем. Просто... это было странно.
Через неделю раздался звонок.
— Ирина Сергеевна? — голос был незнакомым. — Вас беспокоят из городской больницы. Ваш сын, Соколов Сергей Иванович, поступил к нам в тяжелом состоянии. Он указал вас как ближайшего родственника.
Я сжала телефон так, что пластик затрещал.
— Что с ним?
— Острая почечная недостаточность. Состояние стабильно тяжелое. Вы могли бы приехать? Нам нужно обсудить лечение и... финансовые вопросы.
Конечно, финансовые вопросы. Всегда они.
В больнице пахло хлоркой и отчаянием — знакомый запах, от которого к горлу подкатила тошнота. Врач, молодой парень с усталыми глазами, говорил что-то о трансплантированной почке, об отторжении, о дорогостоящем лечении. Я слушала вполуха.
— Могу я его увидеть?
Врач кивнул:
— Недолго. Он очень слаб.
Сергей лежал под капельницей, бледный, осунувшийся. Увидев меня, он попытался приподняться, но не смог.
— Мама... прости. Я не хотел тебя беспокоить.
Я села рядом с кроватью.
— Что произошло?
— Я... я не принимал лекарства какое-то время. А потом было уже поздно.
Я закрыла глаза. Конечно. Он потратил все деньги на съемную комнату, чтобы съехать от меня. Пожертвовал здоровьем.
— Глупо, — сказала я.
— Да, — он слабо улыбнулся. — Всегда был таким.
Мы помолчали. В палате тихо пищали приборы, за окном шел дождь.
— Врач говорит, лечение дорогое, — наконец сказала я.
— Я знаю. Не беспокойся. У меня есть план.
— Какой же?
Он отвел взгляд:
— Я подам на алименты. По закону дети-инвалиды имеют право на поддержку от родителей.
Я почувствовала, как холод растекается по венам.
— Ты... что?
— Я не хочу этого делать, — быстро добавил он. — Но мне нужны деньги на лечение. Я умру без него.
— Ты просишь меня платить за твою жизнь? После всего, что ты сделал?
Он закрыл глаза.
— Я понимаю, как это звучит. Но у меня нет выбора.
— У тебя всегда есть выбор, Сергей. Всегда. И ты сделал его двадцать восемь лет назад.
Я встала и вышла из палаты, не оглядываясь.
Дома я достала бутылку коньяка и выпила половину, даже не почувствовав вкуса. А потом сделала то, чего не делала долгие годы — открыла комнату Алины.
Все было так, как в день ее смерти. Кровать с розовым покрывалом. Плюшевый медведь, подаренный на пятнадцатилетие. Фотографии на стенах — Алина с подругами, Алина на море, Алина, смеющаяся в объектив. И — в рамке на столе — семейное фото. Мы вчетвером, счастливые, еще не знающие, что скоро все рухнет.
Я взяла фото и долго смотрела на лица. Мой муж, который умер от горя. Алина, чей смех навсегда замолк. Я, чьи глаза еще не знали бессонницы. И Сергей — молодой, красивый, с будущим впереди.
На следующий день я получила повестку в суд. Сергей действительно подал на алименты.
В зале суда было прохладно и тихо. Сергей сидел напротив, бледный, с кругами под глазами. Рядом — адвокат, назначенный государством.
— Соколов Сергей Иванович требует от ответчицы, Соколовой Ирины Сергеевны, ежемесячных выплат в размере пятнадцати тысяч рублей на лечение и содержание, — монотонно читал судья. — Основанием является недееспособность истца вследствие инвалидности первой группы.
Я слушала и думала о том, как абсурдна эта ситуация. Мой сын требует, чтобы я оплачивала его жизнь. Жизнь человека, который разрушил мою.
— Госпожа Соколова, вы признаете требования истца? — голос судьи вырвал меня из размышлений.
— Нет, Ваша честь. Я не считаю себя обязанной содержать человека, который причинил столько горя моей семье.
Судья поправил очки:
— Поясните, пожалуйста.
И я рассказала. О той ночи, когда Сергей вернулся пьяным и вошел в комнату сестры. О том, как Алина неделю молчала, а потом вскрыла вены в ванной. О том, как мой муж умер от второго инфаркта, не перенеся горя и позора. О том, как я осталась одна со своей болью.
— Ваша честь, — голос Сергея дрожал, — я не отрицаю своей вины. Я отсидел срок за то, что сделал. Но сейчас я умираю. Мне нужна помощь.
Судья долго молчал, перебирая бумаги.
— В Семейном кодексе... есть оговорка — родители могут быть освобождены от уплаты алиментов своим совершеннолетним детям, если будет установлено, что ребенок совершал недостойные поступки по отношению к родителю или семье.
Он посмотрел поверх очков сначала на Сергея, потом на меня.
— Суд считает, что действия истца двадцать восемь лет назад, повлекшие за собой смерть сестры и отца, являются недостойным поведением. В иске отказано.
Сергей сидел, опустив голову. Я не видела его лица, но видела, как вздрагивали его плечи. Адвокат что-то говорил ему на ухо, но он, казалось, не слышал.
Когда я выходила из зала, он окликнул меня:
— Мама!
Я обернулась. Он стоял, держась за спинку стула, бледный, с лихорадочно блестящими глазами.
— Я понимаю, почему ты это делаешь. Я заслужил. Но... я хочу, чтобы ты знала. Я любил Алину. Я был пьян и обдолбан. Я не понимал, что делаю. Когда понял — было поздно. Я пытался извиниться, но она не хотела меня видеть. А потом...
— Заткнись, — мой голос был тихим, но он услышал и замолчал. — Не смей говорить о ней. Не смей произносить ее имя.
Я вышла из здания суда и глубоко вдохнула. Было странное ощущение пустоты. Я выиграла, но не чувствовала ни радости, ни облегчения.
Дома я открыла бутылку вина — последнюю, что оставалась. Завтра я куплю еще. Сегодня я позволю себе напиться.
Звонок в дверь прозвучал как гром среди ясного неба. Я не ждала гостей. Никогда не ждала.
На пороге стоял тот самый молодой врач из больницы.
— Ирина Сергеевна? Извините за беспокойство. Я Андрей, лечащий врач вашего сына.
— Я знаю, кто вы, — я не пригласила его войти. — Что случилось?
— Можно войти? Разговор личный.
Я неохотно отступила, пропуская его в квартиру. Он прошел на кухню, осмотрелся — явно нервничал.
— Я слышал о решении суда, — наконец сказал он. — И понимаю ваши чувства. Но я как врач не могу стоять в стороне. Без лечения Сергей проживет не больше месяца. И это будет... не очень приятная смерть.
Я отпила вино прямо из бутылки.
— Чего вы от меня хотите?
— Я хочу, чтобы вы дали ему шанс. Не ради него — ради себя.
— Ради себя?
Он кивнул:
— Я видел много людей, потерявших близких. Часто они застревают в горе, в обиде, в чувстве вины. Но знаете, что помогает им двигаться дальше? Прощение.
— Я не могу простить то, что он сделал.
— Я не прошу вас прощать его поступок. Я прошу вас простить его самого. Человека, который ошибся. Страшно ошибся. И заплатил за это сполна.
Я смотрела в окно, на серое небо, на дождь, стучащий по стеклу.
— Уходите, — тихо сказала я. — Пожалуйста.
Он вздохнул и положил на стол визитку:
— Если передумаете — позвоните. Времени мало.
Когда он ушел, я долго смотрела на визитку. Потом скомкала и выбросила. Но через час достала из мусорного ведра и разгладила.
Ночью мне снова приснилась Алина. На этот раз она просто смотрела на меня — долгим, печальным взглядом. Я проснулась в слезах.
Утром я позвонила на работу и впервые за двадцать лет взяла выходной. А потом поехала в больницу.
Сергей спал. Или, может быть, был без сознания — я не разбиралась в медицинских терминах. Рядом с кроватью стоял аппарат, мигающий красными и зелеными огоньками.
Я села рядом и смотрела на его лицо. Без гнева, без ненависти — просто смотрела. И вдруг увидела в нем того мальчика, которого когда-то любила. Мальчика, который плакал над разбитой коленкой. Мальчика, который дарил мне цветы, сорванные в парке.
— Сережа, — я впервые назвала его так за все это время.
Он не ответил. Но его ресницы дрогнули, словно он слышал меня сквозь сон.
— Я разговаривала с твоим врачом, — продолжила я. — Он сказал, что тебе нужна операция. И курс лечения после нее.
Я замолчала, собираясь с мыслями.
— Я заплачу за это, — наконец сказала я. — Не потому, что простила тебя. И не потому, что забыла. А потому что я устала ненавидеть. Устала носить эту тяжесть. Я хочу отпустить это. Хочу наконец начать жить, а не существовать.
Я встала и подошла к окну. Дождь перестал, и сквозь тучи пробивалось солнце.
— Возможно, Алина хотела бы этого, — я сказала это так тихо, что сама едва услышала. — Возможно, она хотела бы, чтобы мы оба нашли покой.
Я обернулась и увидела, что Сергей смотрит на меня. В его глазах стояли слезы.
— Спасибо, — прошептал он. — Я не заслуживаю этого.
— Нет, не заслуживаешь, — согласилась я. — Но я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя.
Я собрала сумку и направилась к выходу.
— Я зайду завтра, — сказала я от двери. — Отдыхай.
Выйдя из больницы, я глубоко вдохнула. Воздух пах озоном после дождя, свежестью, почти свободой. Впервые за долгие годы я почувствовала, что груз на моих плечах стал чуточку легче.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, смогу ли когда-нибудь по-настоящему простить сына. Не знала, перестанут ли мучить меня кошмары. Но я сделала первый шаг к тому, чтобы выйти из замкнутого круга боли и ненависти.
И, может быть, этого было достаточно на сегодня.