Я ненавидела это чувство. Чувство, будто мурашки бегут по коже — не от счастья или волнения, а от отвращения. Дрожащими пальцами я достала из почтового ящика конверт и, не дочитав обратный адрес, уже знала, от кого это. Ничего необычного — обычный казенный конверт. Но бумага казалась тяжелой, словно налитой свинцом. Двадцать восемь лет прошло, а он все еще тянул меня на дно.
Я медленно поднималась по лестнице, машинально перебирая остальную почту — счета, реклама, еще счета. Всю жизнь я только и делала, что платила по счетам — и не только тем, что приходили в конвертах. Я расплачивалась за чужие ошибки, чужую слабость и свою неспособность защитить дочь.
— Ирина Сергеевна! — окликнула меня соседка с нижнего этажа. — Вы не в курсе, почему воду отключили?
Я остановилась, натянув вежливую улыбку:
— Нет, Антонина Петровна, не слышала. Может, авария какая-то.
— Да что же это такое! — всплеснула руками женщина. — У меня стирка, понимаете? И предупреждений никаких не было!
Мне хотелось сказать, что иногда жизнь бьет без предупреждений. Иногда просто выключает воду, свет, тепло — все, что считаешь само собой разумеющимся. И никакого объявления на подъезде, никакой записки. Просто однажды просыпаешься, и твой мир разрушен.
— Уверена, скоро включат, — вместо этого сказала я и продолжила подниматься.
Дома я бросила почту на журнальный столик, не решаясь открыть тот самый конверт. Сняла пальто, разула туфли, включила чайник. Привычные действия успокаивали. В мире, где все постоянно менялось, я создала себе крошечный островок стабильности. Идеально убранная квартира. Белые стены. Минималистичная мебель. Никаких фотографий.
На столе зажужжал телефон — звонок от Михаила, моего начальника. Я знала, что это насчет квартального отчета. Обычно я сдавала его на три дня раньше срока. Сегодня был последний день.
— Ирина, добрый вечер, — его голос звучал напряженно. — Ты сможешь прислать отчет сегодня?
— Да, Михаил Александрович. Через час будет у вас в почте.
— Отлично. И... все в порядке? Ты сегодня сама не своя была.
Я посмотрела на конверт.
— Все нормально. Просто небольшие семейные проблемы.
После звонка я села за ноутбук. Цифры были моим спасением. Они не лгали, не предавали, не насиловали и не убивали. Двадцать минут напряженной работы, и отчет был готов. Я отправила его и наконец решилась взять конверт.
Вскрыв его, я прочитала то, чего боялась больше всего:
«Уведомляем Вас, что осужденный Соколов Сергей Иванович освобождается из мест лишения свободы... имеет право вернуться по месту прописки...»
Мой сын. Мой кошмар. Моя вина.
Я налила себе чай, но вместо него достала из шкафчика бутылку коньяка, припасенную для особых случаев. Это был особый случай. Особенно паршивый.
Алкоголь обжег горло. Я не пила крепкие напитки с того самого дня — дня, когда нашла Алину в ванной. Белое платье, красная вода. Мертвые глаза, смотрящие в потолок. Шестнадцать лет и вся жизнь впереди. Вся жизнь, которую украл у нее родной брат.
Телефон снова зазвонил. Номер был незнакомый.
— Алло, — ответила я, ожидая очередной рекламы кредита.
— Мама, — голос был хриплым, чужим. — Это я.
Мое сердце остановилось. А потом забилось так, что стало больно дышать.
— Откуда у тебя мой номер? — единственное, что я смогла выдавить.
— Социальный работник помог. Мам, я выхожу завтра. Мне... мне некуда идти.
Тишина повисла между нами — тяжелая, душная, как перед грозой.
— Ты прописан в квартире, — наконец сказала я. — Ты имеешь право здесь жить.
— Мам, я...
— Но я не хочу тебя видеть, — перебила я. — Никогда. Ты понимаешь? Ты убил свою сестру. Ты убил отца. Ты разрушил нашу семью. Я не хочу тебя видеть.
На том конце раздался судорожный вздох.
— Мам, я отсидел. Я заплатил за то, что сделал. Я...
— Нет, — мой голос стал ледяным. — Ты не заплатил. Ты никогда не сможешь заплатить достаточно. Ключи будут у консьержки. Еды в холодильнике нет. И не будет.
Я повесила трубку и залпом допила коньяк. Руки тряслись, но я заставила себя собраться. У меня был план. План, который я разрабатывала все эти годы.
На следующее утро я ушла на работу раньше обычного. Мне не хотелось рисковать и случайно столкнуться с ним. В офисе я была первой — как всегда. Цифры, отчеты, счета. Это успокаивало.
— Ирина, — в дверь постучал Михаил, — ты в порядке? Выглядишь бледной.
— Все хорошо, — я даже не подняла глаз от монитора. — Просто не выспалась.
— Кстати, по поводу твоего повышения, — он присел на край моего стола. — Совет директоров одобрил. Со следующего месяца ты финансовый директор.
Я наконец посмотрела на него.
— Спасибо, — это было все, что я смогла сказать.
— Тебя это не радует? — он выглядел озадаченным. — Ты же так этого хотела.
Я хотела многого. Когда-то. Хотела счастливую семью, детей, которыми можно гордиться. Хотела просыпаться без чувства вины и засыпать без кошмаров. Теперь я хотела только покоя.
— Конечно, радует, — я выдавила улыбку. — Просто неожиданно.
День тянулся бесконечно. Я не могла сосредоточиться. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, страхов. Тот день, когда я вернулась с работы пораньше. Странная тишина в квартире. Запертая ванная. Стук, затем крик. Дверь, выбитая плечом. Алина. Кровь. Записка: «Он сделал это. Я больше не могу жить с этим».
А потом больница, где лежал муж с инфарктом. Его глаза, полные боли: «Как ты могла не заметить? Как ты могла допустить?» А потом — еще один удар, уже смертельный.
В шесть вечера я закрыла ноутбук и медленно собрала вещи. Мне некуда было идти, кроме дома. Дома, где теперь был он.
Возле подъезда я увидела его сразу. Он сидел на скамейке — исхудавший, с глубокими морщинами на лице, которое странным образом напоминало лицо моего бывшего мужа. В руке — сигарета, рядом потрепанная сумка. Завидев меня, он встал. В его движении была какая-то нерешительность, почти страх.
— Мама, — он сделал шаг навстречу.
Я остановилась, сжимая в руке ключи так сильно, что они впились в ладонь.
— Что ты здесь делаешь? Почему не в квартире?
Он опустил взгляд.
— Консьержка сказала, что у нее нет никаких ключей. А код домофона сменился.
Я выругалась про себя. Этой старой карге нельзя было доверять даже полить цветы.
— Пойдем, — коротко бросила я и направилась к подъезду.
В лифте мы стояли молча. Я смотрела на цифры этажей, избегая его взгляда. Но кожей чувствовала, как он смотрит на меня — изучает, ищет изменения. Я знала, что выгляжу хорошо для своих пятидесяти трех. Седину я закрашивала, морщины были едва заметны. Только глаза выдавали — пустые, усталые.
В квартире я сразу прошла на кухню, включила чайник.
— Твоя комната там же, — я кивнула в сторону коридора. — Там давно никто не живет.
Я запирала ее на ключ и никогда не заходила. Как и в комнату Алины.
Он прошел внутрь, и я услышала, как скрипнула дверь. А потом тишина. Я выждала пять минут и пошла следом. Он стоял посреди пустой комнаты. Абсолютно пустой — без кровати, без стола, без шкафа. Только голые стены и пол.
— Где... где все? — он обернулся, и я увидела растерянность в его глазах.
— Я все выбросила, — ответила я спокойно. — Давно. Еще когда тебя посадили.
— Но где мне спать?
— Это не мои проблемы.
Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Может быть, так и было. Женщина перед ним не была той матерью, которая когда-то гладила его по голове, пекла его любимый пирог с яблоками и пела колыбельные.
— Ты меня ненавидишь, — это был не вопрос.
— Да.
Он кивнул, словно ожидал этого ответа.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь, — впервые за весь вечер эмоции прорвались сквозь ледяной панцирь. — Ты не можешь понять, каково это — хоронить собственную дочь. Каково это — смотреть, как твой муж умирает от горя. Каково это — жить с мыслью, что ты не смогла защитить своего ребенка от другого своего ребенка.
Я задыхалась от ярости, от боли, от невысказанных за все эти годы слов.
— Мама, я был пьян. Я не понимал, что делаю. Я не хотел...
— Заткнись! — я почти кричала. — Заткнись! Не смей оправдываться! Не смей говорить, что ты не хотел! Ты изнасиловал свою сестру! Ты! Родной брат! Тебе было девятнадцать, ты прекрасно понимал, что делаешь!
Он отшатнулся, словно я ударила его. А потом вдруг его плечи опустились, и он осел на пол, закрыв лицо руками.
— Я знаю, — его голос был едва слышен. — Я знаю. Каждый день, каждую минуту в тюрьме я думал об этом. Я не могу простить себя. Я не прошу, чтобы ты простила меня. Я просто... я просто не знаю, куда идти.
Я смотрела на его склоненную голову, на дрожащие плечи, и чувствовала... ничего. Пустоту.
— Можешь оставаться здесь, пока не найдешь жилье, — наконец сказала я. — Но тебе придется платить за коммунальные услуги.
Он поднял голову, в глазах блеснула надежда.
— Спасибо. Я найду работу, обещаю.
— С твоей судимостью? — я горько усмехнулась. — Удачи.
Я вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Мне нужно было выпить.
Дни складывались в недели. Сергей спал на полу, подстелив куртку. Я не предложила ему даже матрас. Он уходил рано утром и возвращался поздно вечером — искал работу, как он говорил. Я сомневалась, что ему это удастся.
Мы почти не разговаривали. Иногда я слышала, как он кашляет по ночам — глухо, надрывно. Однажды утром я обнаружила на кухонном столе рецепт от врача. Диагноз я не разобрала, но список лекарств был внушительным.
Вечером того же дня он впервые заговорил первым.
— Мама, я хотел спросить... я могу воспользоваться стиральной машиной?
Я подняла глаза от книги.
— Электричество стоит денег.
— Я заплачу, когда получу пенсию по инвалидности.
— Инвалидность? — я впервые за все время внимательно посмотрела на него. Да, он хромал, но я списывала это на возраст или тюремную травму.
— Первая группа, — он попытался улыбнуться. — В тюрьме была драка. Мне повредили позвоночник. И почки тоже... не в порядке.
Что-то дрогнуло внутри, но я задавила это чувство.
— Когда придет пенсия?
— В следующем месяце. Задержали документы.
Я кивнула.
— Хорошо. Можешь стирать. Но учти — это долг.
Прошел месяц, но денег не было. Зато счета приходили исправно. Однажды вечером я молча положила перед ним квитанцию за коммунальные услуги. Он долго смотрел на цифры.
— Мама, я... Мне все еще не пришла пенсия. Какая-то проблема с документами.
— Не моя проблема, — отрезала я.
— Дай мне немного времени, пожалуйста. Я верну все до копейки.
Я смотрела на него и видела мальчика, который когда-то клялся, что вернет деньги, взятые без спроса на новую игру. Того мальчика я любила. Этого человека — нет.
— У тебя месяц, — сказала я и ушла в свою комнату.
Еще через две недели я вернулась с работы и услышала звуки рвоты из ванной. Дверь была приоткрыта. Сергей стоял, согнувшись над унитазом, его трясло. На полу валялись какие-то таблетки.
— Что с тобой? — спросила я от двери.
Он обернулся, вытирая рот. Его лицо было серым.
— Ничего. Просто... лекарства. Сильные побочные эффекты.
— Тебе нужно в больницу?
— Нет, — он покачал головой. — Это нормально. Врач предупреждал.
Я вспомнила рецепт, который видела.
— Это дорогие лекарства?
Он попытался улыбнуться, но вышла лишь гримаса.
— Не беспокойся. Я не прошу у тебя денег.
Я хотела сказать что-то еще, но не нашла слов. В ту ночь я долго не могла заснуть, прислушиваясь к звукам из его комнаты.