Михаил Романович встретил её так, словно знал всю жизнь:
— Значит, вы племянница Дины? Она вчера звонила, просила присмотреть за вами. Мы с её отцом ещё в Германии вместе служили, потом меня по здоровью списали, пришлось учиться жить по‑граждански.
Говорил он бодро, попутно ловко накрывая на стол, и Эля невольно засмотрелась на его уверенные, привычные движения. Мужчина уловил её взгляд и пояснил:
— После армии пришлось перепробовать многое. Даже поваром работал, представляете? Вообще люблю готовить. Недавно овдовел, вот мы с Ромкой и ведём хозяйство вдвоём. Ромка — мой сын, тринадцать лет. Шустрый, но с математикой беда была, пока Дина не выручила.
От него исходило редкое, спокойное тепло; в этом человеке сочетались надёжность и внутренняя опора — именно то, чего так не хватало Эльвире. Она сразу почувствовала доверие и в общих чертах рассказала о себе, умолчав лишь о ребёнке и ограничившись профессиональной частью истории. Михаил Романович выслушал внимательно:
— Мы с вами почти коллеги. Сейчас я директор Центрального рынка, и мне как раз нужен толковый товаровед.
— Но я по специальности всего полгода проработала… — смутилась Эля.
— Стаж нарабатывается, — отозвался он.
На мгновение Михаил будто потускнел, и Эля решила, что пора прощаться, уже поднялась из‑за стола, но он остановил:
— Вы торопитесь?
— Не особо, — призналась она. — Я ещё даже не нашла, где остановиться. В этом городе впервые.
— Тогда и с этим помогу, — усмехнулся он. — У директора рынка хватает полезных связей. Только, знаете, до сих пор стыдно говорить друзьям, где работаю. Советский офицер, майор, после двадцати лет службы — и вдруг директор рынка за миску супа. Не так я себе благодарность родины представлял…
Эля хотела подобрать слова поддержки, но перед глазами вдруг поплыли радужные круги, и мир провалился.
Очнувшись, она увидела над собой потолок машины скорой помощи и склонившегося Михаила Романовича. В полубреду прошептала:
— Простите, я не хотела…
— Напугали вы меня, — мягко ответил он. — Впервые гость в обморок падает. У вас под сорок температура.
Фельдшер подтвердил: началось сильное воспаление, вероятно, после переохлаждения в дороге. В больнице воспалительный процесс удалось быстро погасить, но его причины потребовали объяснения. Эльвира сказала врачам, что у неё были преждевременные роды на шестом месяце, и ребёнок родился нежизнеспособным.
Версию приняли без сомнений, но вердикт оказался тяжёлым: из‑за некачественной прежней медицинской помощи воспаление серьёзно повредило репродуктивную систему. Врачи честно предупредили: шансов выносить и родить ребёнка в будущем почти нет, хотя прогресс медицины даёт надежду, что когда‑нибудь подобные диагнозы перестанут звучать как приговор.
Эльвиру выписали из стационара через неделю, и она твёрдо решила не беспокоить Михаила Романовича ещё раз. Однако именно он появился в больничном коридоре в день выписки:
— Эльвира Тимуровна, не могу оставить молодую женщину одну в таком состоянии. Пара дней вам нужна, чтобы окрепнуть. У нас дома есть свободная комната, поживёте у нас временно.
— Нет, что вы, — смутилась она. — Лучше сниму номер в гостинице.
Михаил окинул её внимательным взглядом:
— Не уверен, что у вас хватит средств на гостиницу. И, если вы этого боитесь, зря: я уже не того возраста, чтобы приставать к девушкам, а мой Ромка ещё слишком юн, чтобы ухаживать за дамами.
В этих простых словах было больше такта и заботы, чем во всех громких обещаниях, которые она когда‑то слышала от мужчин.
Эльвира быстро пошла на поправку и уже через несколько дней вышла на работу в небольшой штат сотрудников Центрального рынка.
Чтобы не провоцировать лишние слухи, она поселилась в скромной гостинице при рынке, но это не мешало Михаилу Романовичу продолжать заботиться о ней: он приглашал её в ресторан, водил в театр на премьеру, почти ежедневно дарил цветы. Эля ясно понимала, что это ухаживания, а не просто участие начальника в судьбе подчинённой.
Однажды он решился:
— Эльвира Тимуровна, высоких слов не скажу, но вы с первого дня тронули моё сердце. Я старше, шансов мало, но прошу: станьте моей женой.
Она долго смотрела на этого человека, который за короткое время заметно посвежел, и, хотя в душе не вспыхнуло ответного чувства, произнесла:
— Я согласна.
Лицо отставного майора буквально озарилось, он благодарил её и целовал руки, обещая защищать от любых бед и сделать её жизнь счастливой. Свое слово он сдержал: окружил молодую жену теплом и вниманием. Единственной тенью оставался его сын Роман. Подросток устраивал сцены, вредничал, а однажды подсыпал в новые туфли мачехи осколки стекла.
После этого Эля поговорила с ним по‑взрослому: рассказала, что и сама в детстве прошла через тяжёлые испытания, что не желает никому зла и не хочет причинять боль его отцу. Рома выплеснул накопившееся:
— Я всё равно никогда не назову тебя мамой!
В его крике было столько боли, что у Эльвиры выступили слёзы. Она присела рядом, тихо положила руку на его ладонь и предложила хотя бы попробовать жить по‑дружески, ради отца и их общей спокойной жизни. Мальчик прошептал:
— Я попробую.
С этого момента открытая война прекратилась: тёплой близости не появилось, но Роман стал мягче с ней обращаться, и в доме воцарилось хрупкое, но всё‑таки перемирие.
Эльвира вышла замуж как раз в период стремительных перемен: страна погружалась в рынок, по городам орудовали рэкетиры, но семья Лепских сумела пройти этот переход без серьёзных потерь. С началом приватизации именно Эля предложила мужу рискнуть и вложиться в развитие рынка, опираясь на собственную интуицию и тайно сохранённые деньги, происхождение которых могла подтвердить документально.
Михаил Романович поначалу сомневался, но согласился, и уже через полгода вложения окупились, превратив их дело в процветающий бизнес.
Он всё больше отходил от оперативного управления, переключившись на создание и руководство охранным агентством, а Эльвира взяла на себя рынок, собрала команду сильных специалистов и быстро укрепила репутацию предприятия — вместе со своим личным авторитетом.
Роман внимательно наблюдал за успехами мачехи и всё настойчивее мечтал о моменте, когда бизнес по праву перейдёт к нему, а её, при необходимости, можно будет «отодвинуть». Ни отец, ни Эля не догадывались о таких мыслях: для них он оставался просто повзрослевшим сыном.
Спустя около пяти лет после свадьбы в приёмную ворвалась взволнованная новая секретарша:
— Какой‑то мужчина настаивает на встрече, говорит, что он ваш отец.
У Эльвиры похолодело внутри. В её воображении родитель всегда был похож на горца в национальной одежде, но в кабинет вошёл высокий импозантный мужчина с лёгкой сединой на висках.
Он внимательно вгляделся в её лицо и, наконец, удовлетворённо произнёс:
— Ну вот мы и встретились, дочка. Несмотря на все ухищрения твоей матери, всё равно встретились.
Он без приглашения подошёл к столу и крепко обнял её:
— Увидел в газете статью, фото — и сразу понял, что это ты выбилась в люди. Иначе и быть не могло: твоя кровь.
Два дня Тимур Ваганович жил у Лепских, с жаром рассказывал о своей жизни: так и остался историком, теперь преподавал в столичном вузе, завёл ещё двоих сыновей и дочь. Перед отъездом он протянул дочери чековую книжку с крупной суммой, назвав это жалкой компенсацией за годы, когда его от неё отрезали, и попросил не говорить матери.
Тогда Эля призналась, что Надежда уже умерла, а из близких у неё давно никого не осталось.
Потом отец исчез: сначала всё реже звонил, затем совсем пропал, и лишь чужой голос когда‑то ответил в трубке, что «Тимура больше нет» и о какой‑то старшей дочери в семье не слышали. Попытки наладить связь с его новой семьёй быстро показали бессмысленность усилий. Единственной настоящей опорой оставался Михаил Романович — до самой его внезапной смерти год назад.
Теперь госпожа Лепская любила прятаться от суеты в загородном доме: одиночество помогало собраться с мыслями, особенно после того, как в документах всплыли тревожные несостыковки.
Вечером, устроив себе лёгкий ужин, она набрала номер детектива. Ведерников ответил сразу и, тяжело вздохнув, сообщил: есть основания полагать, что её пасынок Роман, талантливый айтишник, может попытаться «обобрать её до нитки» с помощью своих компьютерных навыков.
Эльвира отказалась от встречи в городе и договорилась с детективом созвониться через пару дней, но выполнила его просьбу: не включала ноутбук и решила проверить дом на предмет скрытых камер.
Злость на Романа накатывала волной: она не раз показывала ему документы, объясняла, как создавался рынок, но пасынок по‑прежнему считал всё заслугой отца и теперь, похоже, пытался воспользоваться её доверием.
Уже собираясь задернуть шторы в кабинете, она вздрогнула от неожиданного стука в дверь. На её строгое «Кто там?» ответ прозвучал тонко: «Пожалуйста, откройте, я очень замёрзла…». За дверью и правда стоял ребёнок: девочка лет двенадцати буквально рухнула ей на руки без сознания. Приведя её в дом, Эльвира пыталась растормошить гостью, и из кармана куртки выпала фотография — та самая давняя ленинградская карточка у фонтана, которую она считала навсегда потерянной.
Мысли метались: «Откуда у ребёнка этот снимок? Неужели это расплата за давний грех?». Девочка очнулась, спросила про какого‑то Ваню, а на требование объясниться назвала своё имя — Даша — и призналась, что сбежала из дома и специально искала именно эту женщину.
Полицию вызывать она умоляла не надо, а на осторожные расспросы вспыхнула:
— Все взрослые одинаковые, ничего видеть не хотят!
Постепенно история сложилась. Даша сказала, что совсем недавно узнала: Эльвира — её настоящая бабушка. Бабушка Дина, которая её растила, сильно любила, баловала, долго болела и перед смертью призналась, что она «ненастоящая» и родная бабушка живёт в другом городе, передав на память фотографию.
— Это вы на ней? — прямо спросила девочка.
Добив окончательно, она добавила: Ваня (видимо, внук по другой линии) показал ту же фотографию, сказав, что на ней его бабушка в молодости, и дал адрес Эльвиры.
Денег на дорогу у Даши не было, но она всё‑таки нашла способ добраться. На вопрос о родителях девочка ответить ещё не успела: Эльвира чувствовала, как к горлу подкатывает дурнота, осознавая, что прошлое, которое она столько лет пыталась стереть, вернулось в лице этой замёрзшей, упрямой внучки.
продолжение