Вика даже не обернулась на его крик. Села в машину, громко хлопнув дверью, и стремительно сорвалась с места, исчезнув в потоке огней.
– Ничего, – пробормотал Артём себе под нос. – Остынешь, всё взвесишь и вернёшься. Ты не можешь без меня, ты меня любишь. И я тебя. Мы всё равно будем вместе.
Он достал из бара бутылку коньяка, плеснул в стакан. Крепкий алкоголь быстро притупил остроту страха: реальность стала мягче, контуры — размытее. Артём написал Вике примирительное сообщение: извинился за сказанное, признался в любви, предложил поговорить. В глубине души он уже начал пересматривать свою позицию: если это так важно для Вики, возможно, он всё-таки примет её решение о ребёнке. Другой такой женщины у него, вероятно, не будет. Без неё, как ни крути, пусто.
Он несколько раз звонил, но Вика не отвечала. Логично: обиделась, наверняка плачет. Мысль о том, что стал причиной её слёз, жгла изнутри. Он хотел делать её счастливой, а не ломать ей сердце.
К ночи Артём окончательно пришёл к выводу, что согласен: пусть будет ребёнок, только бы Вика вернулась и дала ему шанс всё исправить.
Заснуть он не смог. Вика так и не вышла на связь: ни звонков, ни ответов на сообщения. Впервые за всё время их отношений она словно вычеркнула его из своего мира. Чтобы отвлечься, он включил телевизор, машинально листал в телефоне ленту городских новостей — и вдруг наткнулся на заметку об аварии на трассе.
На фотографиях с места ДТП он с ужасом узнал машину Вики. Ту самую, что подарил ей чуть больше года назад, когда она сдала на права. Белых автомобилей в городе много, пытался он себя успокоить. Но на разбитом лобовом стекле болталась знакомая подвеска — кошка-балерина, привезённая им из Финляндии. Совпадений быть не могло.
В заметке значилось: водитель не справился с управлением и на высокой скорости врезался в ограждение. Это совсем не вязалось с образом Вики, которая всегда ездила медленно и осторожно, за что он сам её поддевал. Но вчера она уехала в шоке, в слезах, и почему-то ему даже не пришло в голову остановить её, обнять, не выпустить за дверь.
«Водитель госпитализирован в областную больницу в тяжёлом состоянии», – прочитал он, цепляясь за слово «жив». Уже набирая такси, Артём чувствовал, как внутри всё холодеет. В приёмном покое сонная администраторша подняла глаза и спросила:
– Кем вы приходитесь пострадавшей?
Узнав, что он «просто сожитель», Артём поморщился: слово резануло слух. Медсестра, сочувственно вздохнув, пояснила, что в таком случае не имеет права раскрывать сведения о пациентке: вот если бы они были официально женаты, тогда другое дело.
Уходить он не собирался. Бродил по территории, пытался рассмотреть окна реанимации, пока его не выставил охранник. Тогда вернулся в вестибюль — и там столкнулся с матерью Вики. Они одновременно шагнули друг к другу и обнялись. Женщина была растерянной, заплаканной, но о ссоре дочери с Артёмом не знала и потому не видела в нём виновника случившегося.
– Как Вика? Мне ничего не говорят, – выдавил он.
– После операции в реанимации, – тяжело ответила она. – Состояние крайне тяжёлое. Врач говорит, шансов мало. Ребёнка спасти не удалось. Бороться можно только за неё. Представляешь, какими бы вы были счастливы, если бы не эта авария… Малыша ждали бы…
Артём лишь кивал, не замечая, как по щекам текут слёзы. Мать Вики подписала необходимые бумаги, и ему разрешили заходить в реанимацию на несколько минут.
Он сидел возле её неподвижного тела, опутанного проводами и трубками, держал холодную ладонь и беспрерывно говорил: просил прощения, умолял вернуться, обещал, что они сразу поженятся, что он сам предложит завести детей, рисовал перед ней их будущую жизнь, вцепляясь в надежду, что ради этого Вика решит бороться.
Но чуда не произошло. Вика так и не пришла в сознание. Однажды ночью её не стало. Врачи лишь развели руками: сделать больше было нечего. Мир для Артёма обвалился. Он перестал есть, забросил работу, не отвечал на звонки друзей. Жизнь казалась сплошной чёрной полосой, в которой больше нет ни цели, ни смысла. Чувство вины накатывало такими волнами, что иногда становилось трудно дышать. Всё внутри шептало: это из‑за него — из‑за его страха, его слов, его нежелания стать отцом.
Мысли о том, чтобы раз и навсегда прекратить собственные мучения, приходили всё чаще. Родители наняли известного врача, но тот говорил правильные, общие фразы, не имея ни малейшего представления о настоящих причинах его боли. Рассказать правду он никому не мог: слишком стыдно, слишком страшно.
Теперь он выходил из дома только до ближайшего магазина за алкоголем. Выпивка хоть немного размывала острые края реальности. В одном из таких редких выходов он случайно столкнулся с Галей, подругой Вики.
Она тоже переживала утрату, но, увидев, в каком состоянии Артём, не отвернулась. Позже Галя пришла к нему домой — просто посидеть рядом, поддержать, быть живым человеком рядом с тем, кто медленно тонул в собственном чувстве вины.
Артём не возражал против её компании и позвал Галю к себе. Они сидели за столом, вспоминали Вику, плакали, и в какой‑то момент он не выдержал и рассказал правду: о ссоре, о своих словах, о том, что именно в тот вечер спровоцировал её отъезд.
– Значит, это я во всём виноват, – подвёл он итог.
Он ожидал вспышки злости, упрёков, обвинений — и был к ним внутренне готов. Но Галя только тихо покачала головой и сказала:
– Ты не виноват. Так сложились обстоятельства.
Она гладила его по голове почти по‑матерински, и от этого становилось немного легче.
– Ты испугался. Вика тоже. Никто из вас не хотел такого. Был дождь, скользкая трасса… Это не твой умысел, это цепочка случайностей.
Галя оказалась для него лучшей поддержкой, чем дорогой психолог. Они стали иногда созваниваться, разговаривать, и эти беседы словно вытаскивали его из чёрной глубины. Постепенно Артём вернулся к работе, выбрался из полной изоляции. Родители, друзья, коллеги радовались: казалось, он становится прежним. Но сам он знал — прежним уже не будет никогда.
С тех пор прошло много лет, но отсчёт он вёл не только по своему возрасту: где‑то внутри продолжал считать годы несостоявшейся жизни их с Викой ребёнка.
Если бы малыш родился, ему как раз исполнилось бы четырнадцать. Каждый раз, видя на улице подростков этого возраста, Артём невольно пытался представить, каким мог бы быть его сын.
Острая, рвущая душу боль притупилась, но тихая тоска по не случившемуся осталась с ним навсегда. Другой женщины, хотя бы отдалённо похожей на Вику, он так и не встретил — а на меньшее согласиться уже не мог. С настоящей любовью, как понял Артём, люди сталкиваются один раз, а кто‑то и вовсе не успевает её узнать.
Он уже потянулся к дверце машины, собираясь выйти к супермаркету, когда взгляд зацепился за крошечного мальчика лет трёх у входа — и волна воспоминаний накрыла с новой силой.
Крошечный мальчик в рубашке «на вырост» деловито копался в контейнере у мусорных баков. При торговом центре работал ресторан, и сюда регулярно стекались те, кто жил за счёт объедков, но обычно это были взрослые или, в крайнем случае, подростки. Сейчас же у бака возился совсем малыш, которому ещё рано гулять одному.
Артём огляделся, пытаясь заметить родителей, но вокруг шли по своим делам только чужие взрослые. Ребёнок двигался так уверенно, будто подобные вылазки были для него привычным делом. Мысль о том, сколько опасностей подстерегает такого кроху — от провала в бак до машин и собак, — не позволила Артёму остаться в машине. Он выскользнул наружу и тихо пошёл следом.
Мальчик, ухватив пакет с едой, зашагал в сторону дороги, по‑детски неуклюже жуя хлебную корку. Люди проходили мимо, иногда бросая удивлённый взгляд, но никто не останавливался. Равнодушие обжигало.
Малыш свернул в узкий переулок, вывел в частный сектор: вместо витрин и фонтанов — пыль, мусор, перекошенные заборы и некрашеные домики. Наконец он юркнул через щель в старых воротах во двор с заросшим бурьяном садом и покосившимся домом.
Логика подсказывала: он дома, можно возвращаться — задачу «проводить до двери» Артём выполнил. Но сердце сжималось от тревоги. Слишком уж всё вокруг дышало запущенностью и бедой. В итоге он постучал в ворота. Звонка не оказалось, пришлось стучать кулаком. Через минуту на крыльце показался невысокий, худой старик в растянутых тренировочных штанах и несвежей майке, с красным одутловатым лицом и мутным взглядом. Запах перегара объяснил состояние хозяина без лишних слов.
– Ты ко мне, что ли? – хрипло спросил он.
– К вам, – подтвердил Артём.
– И по какому такому вопросу?
– Насчёт ребёнка, который только что вернулся домой.
– Ты из опеки? – голос старика сразу стал жёстче.
– Нет, я просто прохожий, – быстро ответил Артём. – Хочу поговорить.
– А, опять Стёпка чего‑то натворил… – пробурчал тот. – Ладно, заходи, калитка не заперта.
С этими словами он махнул рукой в сторону двора, и перед Артёмом окончательно распахнулся мир, от которого обычно отворачиваются, делая вид, что не замечают.
Двор напоминал свалку: кучи мусора и битого кирпича, под ногами — разбросанные жестяные банки и бутылки из‑под дешёвого алкоголя.
И посреди всего этого хаоса неожиданно темнел прямоугольник самодельной песочницы, словно чья-то отчаянная попытка сделать это место хоть чуть‑чуть пригодным для ребёнка.
– Ну, чего хотел? – без особой вежливости бросил старик.
заключительная часть