— Вот ведь хам! Буквально локтем меня отодвинул, чтобы первым к ленте подойти, — Анна с отвращением кивнула на спину крупного мужчины, яростно разрывающего стрейч-пленку на своем чемодане
Максим обнял ее за плечи и смеясь притянул к себе.
— Ну хватит, киса. Отпуск же удался? Самый лучший медовый месяц, даже если он через два года после свадьбы.
— Самый, и ты мой самый лучший, — она уткнулась носом в его плечо, пахнущее солнцем и самолетом. — Не хочу, чтобы отпуск заканчивался. Прямо сейчас — в душ, на свой диван, под свое одеяло и смотреть фотографии.
Они пробились через толпу у транспортера, поймали такси и понеслись по вечернему городу, еще пахнущему недавним дождем. Анна прикрыла глаза, вспоминая шум прибоя и теплое море. Скоро домой. В их уютную двушку, которую они так любовно выбирали и обустраивали. В свою крепость.
— Мама звонила, — сказал Максим, глядя в телефон. — Спрашивала, приземлились ли мы.
— Милая, — Анна улыбнулась. Лидия Петровна, конечно, могла быть навязчивой, но она искренне любила своего единственного сына. И Анна, как могла, старалась наладить с ней отношения. — Напиши, что все хорошо, завтра заедем.
Такси остановилось у знакомого подъезда. Сердце Анны радостно екнуло. Дом. Они вытащили чемоданы, доползли до лифта и наконец-то остановились у своей двери с веселой табличкой «У нас лапки», подарком друга-кошатника.
— Родная, — выдохнула Анна, копаясь в сумочке в поисках ключей.
Ключ вошел в замочную скважину, но не повернулся. Анна нахмурилась, попробовала снова.
— Макс, что-то с замком. Заело, что ли?
— Дай-ка я, — он попробовал повернуть ключ, потом постучал по нему ладонью. Безрезультатно. — Странно. Может, мама приходила поливать цветы и случайно захлопнула на другой замок?
— Звони ей, — попросила Анна, неприятный холодок пробежал по спине.
Максим набрал номер.
— Мам, привет. Мы приехали, а дверь не открывается. Ты не знаешь, в чем дело?.. Что?.. Что значит «не откроется»?.. Подожди, мам, я не понимаю.
В этот момент дверь соседней квартиры приоткрылась, и выглянула пожилая женщина, их соседка Валентина Степановна.
— О, Максим! Анна! Вернулись! — ее лицо выразило странную смесь радости и жалости. — А мы уж думали, вы знаете...
— Знаем что? — Анна повернулась к ней, холодок внутри превращался в ледяную глыбу.
— Да что квартиру вашу ваша же свекровь... — женщина не успела договорить.
Из лифта вышла Лидия Петровна. Она была, как всегда, безупречно одета, с аккуратной прической и сияющей улыбкой.
— Наконец-то, родные мои! — она распахнула объятия, обняла ошалевшего сына, потом Анну. — Как я по вам соскучилась! Ну как отпуск?
— Мам, что с дверью? — Максим показал на замок. — Ключ не поворачивается.
— Ах, дверь! — Лидия Петровна махнула рукой, как будто речь шла о поцарапанной тарелке. — Я же вам хотела сюрприз сделать! Не волнуйтесь, все решено! Поехали ко мне, там все расскажу. И чемоданы свои берите.
— Какой еще сюрприз? — голос Анны дрогнул. — Лидия Петровна, мы устали, мы хотим домой. Что с нашей квартирой?
Свекровь вздохнула, делая вид, что ее немного огорчает их непонимание.
— Ну что вы стоите как вкопанные? Поехали. У меня и ужин готов. Все объясню.
Она уже заходила в лифт, и Максим, по привычке подчиняясь, потянул за собой чемоданы. Анна, в полном ступоре, поплелась за ними.
Лидия Петровна жила в двадцати минутах езды, в старой пятиэтажке. Ее однушка была тесной, но уютной. Они вошли, и Анну, как всегда, ударил в нос знакомый запах — лаванды, старой мебели и чего-то кисловатого, приторного.
— Ну, садитесь, садитесь, — хлопотала свекровь, направляясь к плите. — Сейчас чайку налью, мясо потушу. Голодные, наверное, с дороги.
— Мама, хватит о еде! — не выдержал Максим. — Что с нашей квартирой? Почему мы не можем в нее войти?
Лидия Петровна обернулась, вытерла руки о фартук. На ее лице играла торжествующая улыбка.
— Так это же и есть мой сюрприз! Я вам финансовую подушку безопасности организовала! Вашу квартиру я сдала. Очень хорошим людям, молодая пара. По договору на год. А вы будете жить здесь, со мной! — она раскинула руки, словно предлагая им роскошные апартаменты. — И вам деньги, и мне не одной скучно. И я вам помогу, поддержу! Идеально же?
В крохотной кухне воцарилась гробовая тишина. Анна слышала, как в ушах у нее зашумела кровь. Она смотрела на сияющее лицо свекрови, потом на растерянное лицо мужа.
— Ты... что? — прошептала она.
— Сдала? — переспросил Максим, медленно, будто не понимая значения слова. — Нашу квартиру? На год? Без нашего спроса?
— А какой, простите, спрос? — брови Лидии Петровны поползли вверх в притворном удивлении. — Квартира-то моя! Я ее покупала, я вам ее подарила, но право собственности все равно мое! Я решила, что это самое разумное решение. Вы столько денег тратите, а тут — дополнительный доход! А жить мы будем вместе. В тесноте, да не в обиде!
Анна медленно поднялась со стула. Ей было физически плохо. Ее дом, ее крепость, ее личное пространство, ее диван, ее одеяло... все это теперь занято какими-то чужими людьми. А ее загнали в эту клетку, в этот старый, пропитанный чужими запахами муравейник.
— Нет, — тихо сказала она. — Нет. Этого не может быть.
— Аня, успокойся, — Максим потянулся к ней, но она отшатнулась.
— Успокойся? — ее голос сорвался на крик. — Нас выгнали из нашего дома! Наш дом украли! И ты говоришь «успокойся»?
— Никто ничего не крал! — вспылила свекровь. — Я предлагаю вам кров и помощь! Вам только спасибо говорить! Какая неблагодарность!
Анна больше не слышала ни ее, ни растерянные оправдания мужа. Она повернулась и выбежала из кухни, хлопнув дверью. Она стояла в тесной гостиной, заставленной советской стенкой и трюмо, и смотрела в запыленное окно. За ним был чужой двор, чужие дома, чужая жизнь.
Ее медовый месяц закончился. Начиналось что-то другое. Что-то очень и очень страшное.
---
Анна стояла у окна в гостиной, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. За спиной в кухне доносились приглушенные голоса — настойчивый, визгливый тембр свекрови и сдавленные, оправдывающиеся ответы Максима.
«Моя квартира... Мое... Подушка безопасности...» — обрывки фраз долетали до нее, каждое слово — как удар хлыста.
Она обвела взглядом комнату. Комод, заставленный фарфоровыми слониками и пыльными фотографиями в рамках, где Максим был еще круглолицым мальчиком с бантом. Кресло-гармошка, на котором, наверное, уснул его отец, когда-то. Диван, застеленный кружевной салфеткой. Все здесь было про него. Про их сына. А она была чужеродным телом, незваной гостьей в музее их жизни.
— Аня.
Она вздрогнула. Максим стоял в дверях, его лицо было бледным и растерянным.
— Послушай... Мама, конечно, перегнула палку. Но она же хотела как лучше. Представляешь, сколько мы сможем откладывать? За год — приличная сумма.
Она смотрела на него, не веря своим ушам.
— Ты сейчас серьезно? — ее голос прозвучал тихо и опасно. — Она вышвырнула нас из нашего дома, Максим! Она отдала нашу кровать, мою кухню, все наши вещи каким-то чужакам! Без спроса! И ты говоришь о деньгах?
— Никто нас не вышвыривал! — он попытался взять ее за руку, но она отпрянула. — Мы живем здесь. Временно. Это же мама! Она нам поможет.
— В чем помочь, Максим? — Анна засмеялась, и смех вышел горьким и надтреснутым. — Помочь нам разлюбить друг друга? Помочь мне возненавидеть каждый сантиметр этого пространства? Потому что это именно то, что сейчас происходит.
— Не драматизируй, — он устало провел рукой по лицу. — Мы просто переночуем, а завтра все обсудим. Я поговорю с мамой. Мы найдем выход.
В этот момент в гостиную вплыла Лидия Петровна с подносом, на котором стояли три кружки и тарелка с печеньем.
— Ну что вы стоите, как индюки? Идите чай пить. Анна, ты вся на нервах, ромашковый тебе поможет. Я всегда Максиму заваривала, когда он перед экзаменами нервничал.
Анна молча взяла кружку. Отвар пах пылью и сном. Она поставила ее на трюмо, не притронувшись.
— Лидия Петровна, — начала она, стараясь говорить максимально спокойно. — Я ценю вашу... заботу. Но мы не можем жить здесь. Это невозможно. Вы должны расторгнуть договор аренды.
Свекровь широко раскрыла глаза, изображая искреннее недоумение.
— Дорогая, да о чем ты? Это же юридический документ! Нельзя его просто так расторгнуть. Да и зачем? Молодые люди очень приличные, платят исправно. А вы тут со мной прекрасно устроитесь. Я тебя научу, как Максиму котлеты правильно делать, он мои обожает.
Анна почувствовала, как по телу разливается жаркая волна гнева. «Научит делать котлеты». Как будто она, жена, прожившая с ним два года, не знает, как накормить своего мужа.
— Я не нуждаюсь в уроках кулинарии, — сквозь зубы проговорила она. — Я нуждаюсь в своем доме.
— Ну, знаешь, — Лидия Петровна надула губы, — мне кажется, тебе просто не нравится со мной жить. Ты мою заботу не ценишь.
— Мама, хватит, — вздохнул Максим. — Давайте без ссор. Переночуем, а там видно будет.
«Переночуем». Это слово прозвучало как приговор.
Лидия Петровна, внезапно просияв, хлопнула в ладоши.
— Так и быть! Максим, ты на диване в гостиной. Анна — в моей спальне со мной. Я постелю себе на полу, я не гордая.
Ледяная волна прокатилась по спине Анны. Делить кровать со свекровью? Это было уже за гранью.
— Нет, — простонала она. — Я буду на диване.
— Не пущу! — возразила свекровь. — Ты гостья! Мужчина должен уступать женщине. Максим на диване, и все.
Час спустя Анна лежала на старой кровати с провалившимся матрацем, в двух шагах от которой на разложенном матрасике уже похрапывала Лидия Петровна. В комнате пахло лекарствами, лавандой и старостью. Анна лежала на спине и смотрела в потолок, по которому ползли тени от фар проезжающих машин.
Она думала о своей квартире. О просторной спальне, о их большой кровати, на которой можно раскинуться звездой. О своей кухне, где все было разложено по ее системе. О ванной, где не стояли баночки с чужими кремами и старческое мыло.
Из гостиной доносился беспокойный храп Максима. Ему тоже было неудобно. Но он терпел. Он всегда терпел, когда дело касалось его матери.
Анна перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, пахнущую чужим стиральным порошком. Одна-единственная мысль стучала в висках, как набат: «Мы не выживем здесь. Наш брак не выживет здесь».
Она сжала подушку так, что пальцы свело судорогой. Это была только первая ночь. Впереди был целый год. Год в этих чужих, враждебных стенах.
---
— Аня, вставай, родная! Уже семь!
Голос Лидии Петровны прозвучал прямо над ухом, будто она стояла над кроватью. Анна, провалившаяся в тяжелый, бесконечный сон, вздрогнула и открыла глаза. Свекровь, уже одетая и причесанная, с сияющей улыбкой держала в руках кружку.
— Я тебе кофеек принесла! Натощак, как ты любишь. Только, чур, не говори своему гастроэнтерологу, — она подмигнула и поставила кружку на тумбочку, смахнув на пол книгу Анны.
Анна медленно села. Голова была чугунной, тело ломило от неудобного матраца. Она смотрела на парящую над ней свекровь и понимала, что это не сон. Это ее новая реальность.
— Спасибо, — прошептала она, чувствуя себя сумасшедшей в палате, которой приносят отраву.
— Не за что, доченька! Беги в душ, а то Максим уже в очереди стоит. Завтрак через пятнадцать минут, я овсянку сварила.
Ванная комната стала полем битвы. На полочке, где Анна накануне вечером оставила свою косметичку и шампунь, теперь царил строгий порядок: три банки с кремами Лидии Петровны, детское мыло и флакон с хлоркой. Ее вещи были сдвинуты в угол. Максим, бритвенный станок в руке, поймал ее взгляд в зеркале и виновато пожал плечами.
— Мама просто пытается навести порядок.
— В моей косметичке? — шипела Анна, пока вода в душе набиралась с тонкой, ленивой струйкой. — Это мой порядок! Она не имеет права трогать мои вещи!
— Она же не выбросила, просто переложила. Не заводись из-за мелочей.
«Мелочи». Перекладывание ее вещей. Кофе в постель, от которого сводило желудок. Овсянка, которую она ненавидела с детства. Каждая такая «мелочь» была кирпичиком, который свекровь заботливо закладывала в стену между ними.
Завтрак прошел в мучительной попытке светской беседы. Лидия Петровна рассказывала, какие планы у нее на их обустройство.
— В спальне мы шкаф передвинем, твои вещи, Анечка, в коробки сложим, они же все равно летние, сейчас не по сезону. А в гостиной диван Максима разберем, днем — как столик, ночью — спальное место. Удобно!
Анна молча ковыряла ложкой в тарелке с овсянкой. Она смотрела на Максима. Он ел, уткнувшись в телефон, читая новости. Ему было удобно. Его накормили его любимой кашей. За ним ухаживали. Он был дома.
— Я, пожалуй, пойду на работу, — отодвинула тарелку Анна.
— Как на работу? — всплеснула руками Лидия Петровна. — У вас же после отпуска два выходных! Мы с тобой столько всего планировали! Я тебе покажу, где у нас самый дешевый рынок, как выбрать хорошее мясо...
— У меня срочный проект, — солала Анна, вставая. Ей нужно было бежать. Куда угодно. Лишь бы подальше от этого дома, от этого запаха тушеной крупы и лаванды, от этого тотального контроля.
Она вышла на улицу и сделала глубокий вдох. Воздух был свеж и свободен. Она села в первую попавшуюся маршрутку и уехала в центр, не зная, куда себя деть. Выйдя у парка, она купила кофе в знакомой кофейне и села на лавочку. Закрыв глаза, она пыталась представить, что она просто вышла из своей квартиры на прогулку. Но обман не удавался. За спиной у нее не было дома, куда можно вернуться.
Весь день она скиталась по городу, как призрак. Зашла в кино, но не запомнила ни кадра. Позвонила подруге, но та, услышав ее историю, лишь посочувствовала и посоветовала «не ругаться со свекровью, она же старый человек». Ей не с кем было поделиться своим ужасом, который никто, кроме нее, не воспринимал всерьез.
Вернуться пришлось к ужину. Лидия Петровна, увидев ее, сделала обиженное лицо.
— А я тебе котлетки готовила, все остыло. Где ты пропадала? Максим уже поел и на диване отдыхает.
Максим действительно лежал на диване, уткнувшись в телевизор. Он выглядел расслабленным и довольным.
— Как прошел день? — спросила Анна, садясь рядом.
— Нормально, — он не отрывал взгляд от экрана. — Мама вкусно накормила, постирала мои вещи. Удобно, не скрою.
В горле у Анны встал ком. «Удобно». Ему было удобно в этой камере. Пока его кормили и стирали ему носки, он был готов простить все. Даже то, что у его жены не было своего угла. Даже то, что их брак медленно, но верно превращался в филиал детства с его матерью в главной роли.
— Максим, нам нужно съехать, — тихо, но настойчиво сказала она. — Снять квартиру. Любую. Я не могу здесь.
Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах она увидела непонимание и раздражение.
— Аня, дай срок. Мы только переехали. Мама старается. Не устраивай сцен.
— Я не устраиваю сцены! Я пытаюсь спасти наши отношения!
— От чего спасать? — он сел, его лицо покраснело. — От заботливой матери? От бесплатной еды и стирки? Может, тебе просто не нравится, что о нас заботятся?
Они смотрели друг на друга — она с отчаянием, он с обидой. Стена между ними выросла еще на метр.
Войдя в спальню, Анна обнаружила, что ее чемодан распакован. Все вещи аккуратно разложены по полкам шкафа, который она делила со свекровью. Ее дорогое шелковое платье, подаренное матерью, висело вплотную к старомодному стеганому халату Лидии Петровны. Зрелище было настолько жутким и символичным, что у Анны перехватило дыхание.
Она стояла и смотрела на это слияние двух несопоставимых жизней и понимала: это не просто вещи. Это — поглощение. Ее поглощали. Ее вкусы, ее привычки, ее личность медленно, но верно растворялись в этом удушающем мирке ее свекрови.
И хуже всего было то, что ее собственный муж помогал этому процессу, видя в нем лишь проявление заботы.
---
— Анечка, а это что у тебя такое?
Анна, пытавшаяся работать за крошечным журнальным столиком в гостиной, подняла голову. Лидия Петровна стояла над ней, держа в руках старую, потрепанную коробку из-под обуви. Сердце Анны упало. Это была ее коробка с памятными мелочами из детства и юности.
— Отдайте, пожалуйста, это мое, — тихо, но твердо сказала Анна, протягивая руку.
— Да я же просто посмотреть хотела, — свекровь уже снимала крышку. — Ой, что это? Билетики какие-то старые... Фотографии... — Она достала потрепанную черно-белую фотографию. — Это что, твоя бабушка? Какая интересная кофта.
— Лидия Петровна, отдайте коробку, — голос Анны задрожал. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.
— Подожди, родная, не нервничай. Надо все это разобрать. Столько хлама копишь... Вот, смотри, — она достала высохший, рассыпающийся гербарий — скромный полевой цветок, который Анне когда-то, в четырнадцать лет, подарил первый мальчик, который ей понравился. — Это же просто сорняк. Зачем такое хранить?
И, не дожидаясь ответа, Лидия Петровна с безразличным видом разломила хрупкий стебелек и выбросила его в стоящее рядом ведро для мусора.
Что-то в Анне щелкнуло. Это был не просто цветок. Это была память. Первая, наивная и такая важная тогда эмоция. Часть ее жизни, которую только что уничтожили с таким же безразличием, с каким смахивают пыль.
— Вы... Вы что себе позволяете? — она встала, и ноги сами понесли ее к свекрови. Она выхватила коробку из ее рук. — Это мои вещи! Вы не имеете права их трогать!
— Да что ты кипятишься? — Лидия Петровна отступила на шаг, изображая испуг. — Я же помочь хотела! Мусор какой-то старый хранишь, пыль копишь! Я тебе порядок наведу!
— МНЕ НЕ НУЖЕН ВАШ ПОРЯДОК! — крикнула Анна, и из глаз у нее брызнули слезы ярости и беспомощности. — Мне нужен мой дом! Мои вещи! Мое пространство! Убирайтесь от меня!
В этот момент с кухни выбежал Максим, испуганный громкими голосами.
— Что происходит? Аня, что ты кричишь на маму?
— Она... она выбросила мои вещи! — рыдая, показала Анна на ведро. — Мой гербарий... память...
— Максим, родной, — Лидия Петровна тут же прижала ладони к груди, ее глаза наполнились слезами. — Я не знала... Я просто хотела помочь ей разобрать хлам. А она на меня так накинулась... Я же всем сердцем к вам...
— Это был не хлам! — всхлипнула Анна. — Это была моя память!
— Мама, — Максим повернулся к свекрови, его лицо было напряженным. — Не надо было трогать Анины вещи. Это ее личное.
— Личное? — всплеснула руками Лидия Петровна. — В моем доме? Да у нас все должно быть общее! Мы же семья! Я для вас стараюсь, а вы... — она закрыла лицо руками и заголосила: — Ой, неблагодарные вы мои! Лучше бы я одна жила, чем такую несправедливость терпеть!
Максим замер в нерешительности, глядя то на рыдающую мать, то на взбешенную, плачущую жену. В его глазах читалась растерянность и желание, чтобы все это просто прекратилось.
— Аня... мама не со зла, — начал он неуверенно. — Она просто не понимает... Эти твои старые вещи...
— ВЫКИНЬ ЕЕ КОРОБКУ, ЕСЛИ ТЕБЕ МЕШАЕТ! — закричала Анна, и ее крик, полный такой чистой, неприкрытой боли, заставил Максима на мгновение отступить. — ВЫКИНИ ВСЕ МОИ ВЕЩИ! ВЫКИНИ МЕНЯ САМУ! ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ МАМОЧКЕ БЫЛО СПОКОЙНО!
Она развернулась, сжав в руках свою коробку, и выбежала из комнаты. Она метнулась в ванную, захлопнула засов и, прислонившись спиной к двери, медленно сползла на пол. Рыдания душили ее, сотрясая все тело. Она сидела на холодном кафеле, прижимая к груди коробку с осколками своего прошлого, и понимала, что проиграла. Проиграла битву, в которой даже не могла нормально сражаться, потому что ее противница играла по своим, извращенным правилам, где слезы и обвинения в неблагодарности были самым грозным оружием.
Она слышала за дверью приглушенные голоса. Голос Максима — успокаивающий, виноватый. И голос Лидии Петровны — жалобный, обиженный.
Никто не пришел проверить, как она. Никто не постучал в дверь. Они были там, за дверью — мать и сын. А она была здесь, одна. Чужая. Со своей разбитой памятью в картонной коробке.
Она просидела так, пока не кончились слезы. Осталась только пустота и холодное, твердое понимание: этот дом не станет ее домом никогда. А ее муж... ее муж уже сделал свой выбор. И он был не в ее пользу.
---
Прошло три недели. Три недели жизни в режиме осажденной крепости. Анна научилась существовать в режиме энергосбережения: минимум слов, минимум движений, максимум времени вне дома. Она уходила на работу раньше всех и возвращалась позже всех, ссылаясь на авралы. По вечерам она утыкалась в ноутбук в углу гостиной, надевая наушники, даже если ничего не играло. Это был ее единственный способ оградиться.
Максим пытался говорить с ней.
— Аня, давай обсудим. Нельзя же вот так... молчать.
— Обсуждать что? — она снимала один наушник, ее взгляд был пустым. — Ты же все уже решил. Нам здесь «удобно». Мама «заботится».
— Но мы же не разговариваем! Мы как чужие!
— Мы в разных лагерях, Максим. Ты — в ее. Я — в одиночной камере.
Он злился, хлопал дверью, уходил курить на балкон. Но кардинально ничего не менял. Он был как человек, пытающийся потушить пожар стаканом воды, в то время как стены уже вовсю полыхали.
Однажды вечером Анна вернулась с работы особенно уставшей. Голова раскалывалась, и ей хотелось только одного — тишины и темноты. В прихожей ее встретила Лидия Петровна в приподнятом настроении.
— Анечка, наконец-то! Иди скорее, смотри, что я для нас сделала!
Анна, предчувствуя недоброе, медленно прошла в гостиную. И застыла на пороге.
Комната... преобразилась. Старый диван был сдвинут к стене, а на его месте стоял новый, складной диван-кровать. Ярко-оранжевый, с блестящей искусственной кожей. Он был огромным, безвкусным и занимал все свободное пространство.
— Ну как? — сияла Лидия Петровна, гордо обводя рукой свое приобретение. — Теперь у Максима будет полноценное спальное место! А днем мы будем на нем сидеть! Я сегодня специально ездила, выбирала. В кредит взяла, лишь бы вам хорошо было!
Максим, стоя рядом, смотрел на этот монстр с растерянной улыбкой.
— Мам, конечно, спасибо... Но зачем? Старый диван был в порядке.
— Какой в порядке! Он же тебе спину портит! А я о здоровье сына должна заботиться!
Анна молча смотрела на этот оранжевый кошмар. Это был не просто диван. Это был символ. Символ того, что ее временное пребывание здесь становилось все более и более постоянным в глазах свекрови. Это был акт окончательного захвата территории. Теперь даже гостиная, единственное более-менее нейтральное пространство, была испорчена, обставлена по ее вкусу.
— Я... пойду, прилягу, — тихо сказала Анна и повернулась, чтобы уйти в спальню.
— Постой, родная! — Лидия Петровна схватила ее за руку. — Помоги мне старый диван на балкон вынести. Он же нам тут мешать будет.
«На балкон». Значит, старый диван не выбросят. Он будет там стоять, как напоминание о том, что когда-то здесь была другая жизнь. И в один «прекрасный» день его место займет что-то еще. Что-то еще более уродливое и чужеродное.
— Нет, — сказала Анна, высвобождая руку. Ее голос прозвучал глухо, но с неожиданной силой.
— Как нет? — удивленно подняла брови свекровь.
— Я не буду его выносить. И не буду сидеть на этом, — она кивнула на оранжевое чудовище. — У меня болит голова. Я иду спать.
Она повернулась и ушла, оставив их в гостиной — сына и мать на фоне нового дивана, купленного в кредит «ради их удобства».
Она легла на свою половину кровати, отвернувшись к стене. Через некоторое время в комнату вошел Максим. Он сел на край кровати.
— Аня... Мама ведь от чистого сердца. Она влезла в долги, чтобы купить мне удобную кровать.
Анна не поворачивалась.
— Это не тебе кровать, Максим. Это — трон для нее в центре нашей с тобой гостиной. Чтобы она могла восседать и наблюдать, как мы медленно разлагаемся.
— Что за чушь ты несешь? — он с раздражением тряхнул ее за плечо. — Хватит уже видеть во всем злой умысел! Она просто хочет нам помочь!
Анна резко перевернулась. В полумраке комнаты ее глаза горели.
— Помочь? ПОМОЧЬ?! Она уничтожила наш брак, Максим! Она втиснула нас в эту консервную банку, отобрала у нас дом, контролирует каждый наш шаг, а ты называешь это помощью? Ты действительно этого не видишь?
Он смотрел на нее, и в его глазах не было понимания. Только усталость и желание, чтобы его оставили в покое.
— Я вижу, что ты сходишь с ума, — тихо сказал он. — И не хочу в этом участвовать.
Он встал и вышел из комнаты. Спустя минуту Анна услышала, как в гостиной скрипнули пружины нового дивана. Он лег спать. На своей новой, удобной кровати. В центре гостиной, завоеванной его матерью.
Анна лежала и смотрела в потолок. Внутри не было ни злости, ни слез. Только ледяное, безразличное спокойствие. Оно было страшнее любой истерики. Оно означало, что она смирилась. Смирилась с тем, что бороться бесполезно. Что ее брак умер. Осталось только дождаться, когда тело перестанет подавать признаки жизни.
Она закрыла глаза. За стеной похрапывала Лидия Петровна. Из гостиной доносился ровный храп Максима. Они оба были довольны. Они оба были дома.
Анна была единственной, кто остался за бортом. И она поняла, что так будет всегда.
---
Тишина в квартире стала густой, липкой, как сироп. Анна и Максим больше не ссорились. Они просто... перестали разговаривать. Общение свелось к бытовым односложным фразам: «Передай соль», «Ты сегодня поздно». Даже эти слова давались с трудом, будто язык стал тяжелым и ватным.
Анна почти перестала есть дома. Она завтракала в кафе у работы, обедала в столовой, а вечером, если задерживалась, покупала себе салат или суши. Лидия Петровна сначала обижалась.
— Опять мою еду не ест! Я ведь стараюсь, готовлю!
Но вскоре и это сошло на нет. Процесс поглощения пищи за общим столом стал слишком мучительным для всех.
Максим, видя ее отчуждение, сначала злился, потом пытался шутить, а затем и сам замкнулся. Он все больше времени проводил, уткнувшись в телефон или телевизор, находя утешение в цифровом мире, где не было ни скандалов, ни упреков, ни этой давящей тишины.
Однажды субботним утром Анна проснулась от тошноты. Резкий, приторный запах тушеной капусты, который Лидия Петровна готовила на обед, пробился даже в спальню. Она вскочила с кровати и едва успела добежать до туалета.
Стоя на коленях на холодном кафеле, ее всю трясло. Это был не просто приступ дурноты. Это было что-то другое. Что-то знакомое и пугающее. Мысль, от которой кровь отхлынула от лица.
Месячные. Они должны были начаться... Когда? Она замерла, пытаясь сосредоточиться. Больше недели назад.
«Нет, — прошептала она в унитаз. — Только не это. Не сейчас. Не здесь».
Она поднялась, ополоснула лицо и поймала свое отражение в зеркале. Бледное, испуганное, с огромными глазами. Ребенок. Ребенок в этой клетке? Ребенок, который с первого дня жизни будет расти под диктовку Лидии Петровны? Которого будут кутать в старые пеленки, кормить манной кашей и учить, что бабушка — главный авторитет в семье?
Желудок снова свело спазмом. Но на этот раз тошнота была от одной только мысли.
Она вышла из туалета и встретила в коридоре встревоженный взгляд Максима.
— Ты в порядке? Тебе плохо?
— Ничего, — она отмахнулась, проходя мимо. — Просто запах капусты. Не переношу его.
— Мама, — обратился Максим на кухню. — Может, не будешь сегодня капусту тушить? Ане плохо от запаха.
— А что это она все запахи не переносит? — донесся обиженный голос. — То котлеты, то капусту... Может, это она меня не переносит?
Анна не стала ничего отвечать. Она вернулась в спальню, закрыла дверь и присела на кровать. Руки инстинктивно легли на еще плоский живот. Внутри бушевала буря. Паника. Ужас. И странное, щемящее чувство... надежды? Нет, не надежды. Инстинкта. Глубинного, животного желания защитить это крошечное, едва зародившееся существо от всего того кошмара, что ее окружал.
Она не могла растить ребенка здесь. Она знала это с такой же ясностью, с какой знала, что небо — голубое. Это было бы предательством. Предательством по отношению к этому беззащитному созданию, которое заслуживало света, простора и любви, а не этой удушливой, пропитанной контролем и ревностью атмосферы.
Мысль, которая зрела в ней неделями, наконец, оформилась в твердое, неопровержимое решение. Оно пришло не с истерикой, не со слезами. Оно пришло с холодным, кристальным спокойствием.
Она дождалась, когда Максим уйдет на кухню, и набрала номер гинеколога, чтобы записаться на прием. Потом открыла на телефоне приложение с объявлениями о аренде жилья и начала искать однокомнатную квартиру. Любую. Лишь бы свою.
Вечером, когда Лидия Петровна ушла в свою спальню смотреть сериал, Анна подошла к Максиму. Он сидел на своем оранжевом диване и смотрел футбол.
— Максим, нам нужно поговорить.
Он обернулся. Выражение его лица было усталым, будто он уже знал, о чем пойдет речь, и это его изматывало.
— Опять? Аня, давай не сегодня. Я устал.
— Я беременна.
Она произнесла это тихо, без эмоций, просто констатируя факт. Эффект был таким, будто в тихую комнату бросили гранату. Максим замер, его глаза расширились, челюсть отвисла. Он смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова.
— Что? — наконец выдавил он.
— Я сказала, что беременна. Примерно шестая неделя.
Он вскочил с дивана, его лицо за несколько секунд сменило несколько выражений: шок, недоверие, и наконец — робкая, счастливая улыбка.
— Аня... Это же... Это же прекрасно! — он сделал шаг к ней, чтобы обнять, но она отступила.
— Нет, Максим. Это ужасно.
Улыбка на его лице замерла и медленно сползла.
— Что? Почему? Мы же хотели ребенка... когда-нибудь...
— Мы хотели ребенка в нашей квартире. В нашей семье. А не в этой... этой коммунальной квартире с твоей матерью! — ее голос оставался ровным, но в нем слышалась сталь. — Я не позволю своему ребенку расти здесь. В этих стенах. Под ее диктовку.
— Но... мама поможет! — растерянно сказал он. — У нее есть опыт! Она будет нянчиться с внуком!
— Именно этого я и боюсь! — в ее голосе впервые прорвалась боль. — Я не хочу, чтобы она нянчилась с моим ребенком! Я хочу растить его сама! В своем доме! По своим правилам! Я не хочу, чтобы она решала, во что его одевать, чем кормить и как воспитывать! Я не хочу делить его ни с кем! И уж тем более — с ней!
Они стояли друг напротив друга в центре тесной гостиной, заставленной чужой мебелью. Между ними была пропасть, которую уже невозможно было перепрыгнуть.
— Так что ты предлагаешь? — его голос огрубел. — Сделать аборт?
— Нет, — она покачала головой, и в ее глазах он увидел такую решимость, от которой у него похолодело внутри. — Я предлагаю нам съехать. Немедленно. Снять квартиру. И начать наконец жить своей жизнью. Отдельно от твоей матери.
Он молчал, глядя на нее. И в его молчании она прочитала ответ. Все тот же. Старый, как мир.
— Ты не пойдешь на это, — констатировала она. — Потому что для тебя «удобно» здесь. Потому что тебе не нужно ничего решать, за тебя все решили. Тебя кормят, по тебе стирают, и ты можешь спокойно смотреть футбол, пока твой брак разваливается на куски.
— Хватит! — крикнул он. — Хватит вешать на меня всех собак! Да, мама бывает не права! Но она не монстр! А ты... ты просто не хочешь идти на компромисс!
Компромисс. Это слово прозвучало как последний, насмешливый аккорд.
Анна медленно кивнула. Она больше не злилась. Она поняла все.
— Ты прав, — тихо сказала она. — Я не хочу идти на компромисс. Потому что компромисс с твоей матерью — это капитуляция. А я не собираюсь капитулировать. Ни перед ней. Ни перед тобой.
Она развернулась и пошла в спальню. На этот раз, чтобы начать собирать вещи.
---
Сборы заняли меньше часа. Анна не брала ничего лишнего — только документы, ноутбук, пару смен белья и косметику. Все это уместилось в одну спортивную сумку и рюкзак. Остальное было просто вещами, не стоящими битвы за них.
Она вышла из спальни в прихожую. Максим стоял там, прислонившись к стене. Он смотрел на ее сумку, и в его глазах читался неподдельный ужас. Возможно, он наконец-то понял, что это не очередная сцена, а конец.
— Ты... куда? — глухо спросил он.
— В отель. А завтра буду искать квартиру, — ответила она, надевая куртку. Движения были спокойными и выверенными, будто она отрабатывала давно отрепетированную роль.
— Аня, подожди... Давай обсудим! — он схватил ее за локоть. — Мы можем... мы можем поговорить с мамой! Угрожать ей, что уедем! Может, она расторгнет договор!
Она посмотрела на него с легкой жалостью.
— Ты действительно веришь, что это сработает? Она найдет тысячу способов удержать тебя. А я больше не могу участвовать в этой игре.
— Но ребенок... — его голос сорвался. — Наш ребенок...
— Это мой ребенок, — поправила она его, и в ее словах не было злобы, лишь констатация факта. — И я сделаю все, чтобы оградить его от этого. Я уже записалась к гинекологу. Я все сделаю сама.
Из гостиной появилась Лидия Петровна. Увидев сумку, она ахнула и прижала руки к сердцу.
— Куда это ты собралась, непутевая? Ночью одна! В твоем-то положении! Да я тебя не пущу!
— Вы меня не остановите, Лидия Петровна, — Анна даже не посмотрела на нее, застегивая молнию на сумке.
— Максим! — свекровь обратилась к сыну с трагическим воплем. — Да останови же ее! Она же с ума сошла! Ребенка губит!
Максим метнулся между ними, его разрывало на части.
— Аня, останься! Хотя бы на ночь! Я... я поговорю с мамой! Мы все решим!
В его глазах она снова увидела того маленького мальчика, который не мог ослушаться маму. И поняла, что он никогда не изменится. Ни ради нее, ни ради их будущего ребенка.
— Прощай, Максим, — тихо сказала она.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку. За спиной раздался душераздирающий вопль Лидии Петровны и сдавленное рыдание Максима. Она не обернулась.
Спускаясь по лестнице, она ждала, что почувствует боль, пустоту, отчаяние. Но вместо этого ее наполняло странное, непривычное чувство — легкость. Как будто с ее плеч сняли тяжеленный мешок, который она таскала все эти недели. Она дышала полной грудью, и ночной воздух казался ей вкуснее любого лекарства.
Она села в первую попавшуюся машину такси, назвала адрес недорогой гостиницы в центре и, прислонившись головой к прохладному стеклу, закрыла глаза. Впервые за долгое время ее никто не дергал, не упрекал, не пытался контролировать. Она была одна. И в этом одиночестве была не пустота, а свобода.
В стандартном номере отеля, пахнущем хлоркой и свежим бельем, она приняла душ, смывая с себя запах чужого дома и чужих жизней. Потом заказала себе ужин — суши, которые так любила и которые Лидия Петровна считала «неправильной едой».
Она ела, сидя на кровати, и смотрела в окно на огни ночного города. Она думала о ребенке. О том, какая комната у него будет. О том, как она будет выбирать ему коляску, не советуясь ни с кем. О том, как будет гулять с ним в парке, не выслушивая комментариев о том, что он легко одет.
Ей было страшно. Страшно остаться одной с ребенком на руках. Страшно финансовых трудностей. Но этот страх был чистым, здоровым. Страхом перед будущим, которое она будет строить сама, а не страхом заточения в золотой клетке, построенной чужими руками.
Она положила руку на еще плоский живот.
— Все будет хорошо, — прошептала она. — Я обещаю. У нас будет свой дом. Настоящий.
И впервые за многие недели ее губы тронула настоящая, невымученная улыбка. Это была улыбка человека, который, наконец, сделал первый шаг к своему спасению.
---
Утро началось не с запаха тушеной капусты и не с причитаний Лидии Петровны. Анна проснулась от гудка мусоровоза под окном и несколько секунд лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, где она. Сознание прояснилось, и ее охватила волна такого острого, почти болезненного облегчения, что она глубоко вздохнула.
Она была одна. В тихой, безликой, но своей комнате. Никто не ворвется без стука. Никто не будет комментировать, как она спит, во что одета и что ест на завтрак.
Она приняла долгий душ, не торопясь, наслаждаясь горячей водой и тем, что ей не нужно никуда спешить. Потом заказала на завтрак свежий круассан и капучино — маленькая, но такая важная роскошь, которую она так долго себе запрещала, чтобы не слышать упреков в «расточительстве».
Пока пила кофе, она методично, без паники, составила план на день. Первым делом — визит к гинекологу. Подтвердить беременность, получить рекомендации. Потом — просмотреть отобранные вчера варианты аренды и назначить просмотры. Вечером — позвонить родителям. Сказать правду. Весь ужас, через который она прошла.
Мысль о разговоре с матерью заставляла ее внутренне сжаться. Родители любили Максима, считали его надежным парнем. Им будет тяжело принять эту новость. Но скрывать уже не было сил.
Прием у врача прошел быстро. Беременность подтвердилась. Срок — семь недель. Врач, милая женщина лет пятидесяти, увидев ее запись «разводятся» в анкете и заметив отсутствие обручального кольца, посмотрела на нее с сочувствием.
— Первый триместр, стресс... Постарайтесь беречь себя, дорогая. Очень важно ваше спокойствие сейчас.
«Спокойствие», — с горькой иронией подумала Анна, выходя из клиники. Она только что сбежала из психологического ада. Но врач была права. Теперь ее задача — найти это спокойствие. Построить его сама.
Просмотр квартир оказался делом утомительным, но воодушевляющим. Она смотрела маленькие, но уютные однушки в спокойных районах. И в каждой она представляла не себя одну, а себя с ребенком. Где будет его кроватка? Хватит ли места для манежа? Хороший ли детский сад во дворе?
В третьей по счету квартире, на пятом этаже старого, но чистого дома, она поняла — это оно. Солнечный свет заливал гостиную, паркет скрипел под ногами уютным, домашним скрипом, а на кухне был огромный подоконник, на котором можно было устроить мини-садик. Хозяйка, пожилая женщина, сдававшая квартиру после смерти мужа, посмотрела на ее еще плоский живот и мягко улыбнулась.
— Тихий район. Во дворе детская площадка, молодая мамочка с коляской всегда гуляет. Место хорошее.
Анна подписала договор аренды на год, внеся депозит. Рука дрожала, когда она ставила подпись. Это была самая дорогая и самая важная покупка в ее жизни. Покупка ее свободы и будущего ее ребенка.
Вечером, набравшись смелости, она позвонила родителям. Мама с папой были на видеоcвязи, их лица светились от радости от ее звонка.
— Дочка, как ты? Как отпуск? Где вы там были? Покажи Максима!
— Мам, пап... — голос Анны дрогнул. — Максима нет. И мы... мы расстались.
Последовала оглушительная тишина. Потом взрыв вопросов, недоумения, тревоги.
— Что случилось? Он что, изменил? Дрался? Говори же!
Она рассказала. Без прикрас, без попыток смягчить удар. Про квартиру, сданную без их ведома. Про жизнь в «хрущевке». Про тотальный контроль Лидии Петровны. Про молчаливое согласие Максима. Про свою беременность.
— Я не могла больше, — закончила она, и по ее лицу текли слезы. — Я бы просто умерла там. И мой ребенок тоже.
На экране лицо матери побледнело. Отец сурово смотрел в камеру, сжимая кулаки.
— Почему ты сразу не позвонила? — проговорил он хрипло. — Мы бы приехали и разобрались!
— А что бы вы сделали, пап? — горько спросила Анна. — Угрожали бы ей? Забрали бы меня силой? Проблема не в ней. Проблема в том, что Максим выбрал ее сторону. Он и сейчас там, с ней. И я не хочу, чтобы мой ребенок рос в такой семье.
Мама плакала тихо, вытирая глаза.
— Доченька... Бедная моя девочка... Ты где сейчас? Деньги есть? Мы тебе вышлем!
— У меня все есть, — успокоила их Анна, чувствуя, как на душе становится легче от их поддержки. — Я сняла квартиру. Хорошую. И работу я не бросила. Я справлюсь.
После разговора она сидела в номере отеля и смотрела на фотографию будущей квартиры, которую сделала на телефон. Это была просто пустая комната. Но для нее она была полна света и надежды.
Она положила телефон на стол и обеими руками прикоснулась к животу.
— Вот видишь? — прошептала она. — Мы уже начали. У нас будет свой дом. Настоящий. Где тебя будут любить, а не контролировать. Где ты сможешь быть просто ребенком.
Она знала, что впереди — сложный разговор с Максимом, юридические процедуры, финансовые трудности. Но впервые за долгое время она смотрела в будущее без страха. Потому что это будущее было теперь ее. И ее ребенка. И никто не мог отнять его у нее.
---
Звонок раздался на следующее утро, когда Анна завтракала в номере. На экране горело имя «Максим». Она отложила круассан, сделала глубокий вдох и приняла вызов, включив громкую связь.
— Алло.
— Аня, — его голос звучал сдавленно, устало. — Где ты? Мама чуть с ума не сошла. Я тоже.
— Я уже не в отеле. Я сняла квартиру, — ответила она ровно.
Последовала пауза.
— Как... Как ты могла так быстро? Ты даже не дала мне времени подумать!
— Тебе нужно было не время думать, Максим. Тебе нужно было принять решение. Но ты его принял давно. Просто я его озвучила только сейчас.
— Это несправедливо! — в его голосе прорвалось отчаяние. — Ты просто взяла и ушла! У нас же будет ребенок! Мы должны быть вместе!
— Мы должны были быть вместе, когда твоя мать выгнала нас из нашего дома. Мы должны были быть вместе, когда она выбросила мои вещи. Мы должны были быть вместе, когда ты предпочел ее «заботу» нашему браку. Но тебя рядом не было. Так что не говори теперь, что мы «должны быть вместе».
Она говорила спокойно, без упреков. Просто констатируя факты. И от этого его, видимо, ранило еще сильнее.
— Я поговорю с ней! — закричал он. — Я заставлю ее расторгнуть этот чертов договор! Мы вернемся в нашу квартиру!
— Нет, Максим, — покачала головой Анна, хотя он этого не видел. — Мы не вернемся. Даже если ты это сделаешь. Доверие разрушено. Я никогда не смогу чувствовать себя в безопасности в тех стенах, зная, что она в любой момент может снова решить за нас, как нам жить. И что ты... ты снова не встанешь на мою защиту.
— Я буду! Клянусь! Дай мне еще один шанс!
В его голосе слышались слезы. И часть ее, та самая, что когда-то его любила, сжалась от боли. Но та часть, что выросла за эти недели — мать, защищающая своего ребенка, — была непоколебима.
— Шансов было много. Ты их не использовал. Сейчас уже поздно.
— Так что... это все? — прошептал он. — Ты просто вычеркиваешь меня из жизни? И из жизни нашего ребенка?
— Нет, — ответила Анна. — Я не вычеркиваю тебя из жизни ребенка. Если ты захочешь, ты сможешь видеться с ним, участвовать в его жизни. Но мы с тобой — кончено. Я подам на развод.
На другом конце провода послышался сдавленный рыдающий звук. Потом — громкий, раздраженный голос Лидии Петровны на заднем плане: «Максим! Положи трубку! Она тебя не стоит! Она эгоистка!»
Анна тихо вздохнула. Ничего не изменилось. Он был там, с ней. И она все еще была между ними.
— Я отправлю тебе адрес своей новой квартиры, когда перееду, — сказала Анна. — И контакты своего адвоката. Все вопросы — через него.
— Аня, подожди...
— Прощай, Максим.
Она положила трубку. Рука не дрожала. В душе была лишь тихая, торжественная пустота, как после долгой и тяжелой битвы, которая наконец-то закончилась.
Она допила остывший кофе и посмотрела в окно. Город жил своей жизнью. Ей предстояло теперь жить своей. Отдельной. Сложной. Но своей.
Через несколько дней она переехала в новую квартиру. Первую ночь она провела на матрасе прямо на полу, завернувшись в одеяло, купленное в ближайшем супермаркете. Было неуютно, голо и пусто. Но это был ее дискомфорт. Ее пустота. И в этом была свобода.
Она заказала себе простую, но удобную кровать, стол для работы и глубокое кресло, в котором можно было бы кормить ребенка. Она не спеша обустраивала пространство, прислушиваясь только к своим желаниям. Никаких оранжевых диванов. Никаких фарфоровых слоников.
Как-то вечером, сидя в своем новом кресле и глядя на закат за окном, она положила руку на живот. Она еще не чувствовала шевелений, но знала — там есть жизнь.
— Вот наш дом, — тихо сказала она. — Пока что тут пусто. Но мы с тобой все наполним. Любовью. Светом. Спокойствием. Обещаю.
Она закрыла глаза, и впервые за долгие месяцы ее лицо озарила не просто улыбка, а выражение глубокого, безмятежного покоя. Она была дома.
---
Прошло четыре месяца. Маленькая однокомнатная квартира преобразилась. На полу лежал мягкий серый ковер, на подоконнике зеленели травы, а в углу стояла пока еще пустая, но уже собранная белоснежная кроватка. Анна стояла у окна, попивая травяной чай, и смотрела, как первый снег лениво кружится в свете фонарей. Внутри нее мягко толкался ребенок, напоминая, что она не одна.
Переезд, развод, беременность — все это слилось в один вихрь, но вихрь упорядоченный, подчинявшийся ее ритму. Она вышла на удаленную работу, договорившись с начальством. Денег хватало, особенно после того, как суд обязал Максима выплачивать алименты. Он переводил их исправно, но молча. Иногда он писал: «Как ты? Как малыш?» Она отвечала сухо и по факту: «Все хорошо. По УЗИ все в норме».
Она не испытывала к нему ненависти. Была легкая грусть о том, что могло бы быть, но не случилось. И огромное, всепоглощающее чувство ответственности за жизнь, которую носила под сердцем.
Дверной звонок заставил ее вздрогнуть. Она не ждала гостей. Подойдя к двери, она посмотрела в глазок и замерла. За дверью стоял Максим. Похудевший, с тенью щетины на щеках и с огромным букетом белых хризантем в руках.
Сердце екнуло. Она медленно открыла дверь.
Они стояли друг напротив друга в тишине. Он смотрел на ее округлившийся живот, и в его глазах было что-то новое — не растерянность, а осознание. Глубокая, болезненная ясность.
— Можно? — тихо спросил он, показывая на букет.
Она молча отступила, пропуская его. Он вошел, неуверенно огляделся. Его взгляд задержался на кроватке, на ее компьютере на столе, на открытой книге на подлоконнике. Все здесь дышало ею. Ее уютом. Ее порядком. Ее жизнью.
— У тебя... хорошо тут, — глухо произнес он, ставя цветы в вазу. — Уютно.
— Да, — просто ответила Анна. — У меня хорошо.
Он тяжело вздохнул и повернулся к ней.
— Я съехал от мамы.
Эти слова повисли в воздухе. Анна молча ждала, чувствуя, как ребенок внутри нее затих, будто прислушиваясь.
— Ты была права, — продолжил он, глядя в пол. — Во всем. Я был слабым. Глупым. Я думал, что быть хорошим сыном — значит во всем ей подчиняться. А оказалось, что быть хорошим мужем и отцом — значит уметь защищать свою семью. Я... я этого не сделал.
Он поднял на нее глаза, и в них стояла такая искренняя боль, что у Анны сжалось сердце.
— Квартира пустует. Арендаторы съехали. Мама... мама звонит каждый день, плачет, говорит, что я ее предал. Но я не могу... Я не могу больше жить с мыслью, что потерял вас из-за своей трусости.
Анна слушала его, и сквозь его слова она слышала не просто раскаяние. Она слышала наконец-то повзрослевшего мужчину. Того, кого она так ждала и не дождалась, когда они были вместе.
— Я не прошу тебя вернуться, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я знаю, что ничего нельзя вернуть. И доверие... его не склеить. Но я хочу... я хочу быть отцом своему ребенку. Настоящим. Не на расстоянии. Хочу помогать тебе. Ходить на УЗИ, если позволишь. Собирать эту кроватку... — он кивнул на разобранные детали в углу. — Просто... дай мне шанс быть рядом. В новом качестве.
Он умолк, и в тишине было слышно лишь их дыхание. Анна смотрела на него, и в душе ее не было ни злости, ни триумфа. Была лишь тихая печаль и осторожная надежда. Не для их пары. Та пара умерла. Но надежда для их ребенка. У него будет отец. Не тот запуганный мальчик, а тот, кто стоит перед ней сейчас.
— Кроватку я соберу сама, — наконец сказала она. — Мне нравится все делать самой сейчас. Но... на следующее УЗИ через две недели. Ты можешь пойти со мной, если хочешь.
На его лице вспыхнула такая яркая, такая беззащитная надежда, что она отвела глаза.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, Аня.
Он постоял еще мгновение, словно боясь спугнуть эту хрупкую возможность, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Анна подошла к окну. Через минуту она увидела, как он выходит из подъезда и идет по снегу, засунув руки в карманы. Его плечи уже не были сгорблены. Он шел прямо.
Она положила руку на живот, на очередной толчок.
— Вот видишь? — тихо сказала она. — Папа пришел. Не тот, что был. Другой. Настоящий. Может быть, так даже лучше.
Она повернулась и взглянула на свою квартиру. На свой диван, свой стол, свою еще не собранную кроватку. На букет хризантем, который он принес. Это была не ее победа и не его поражение. Это было просто... новое начало. Для каждого из них — свое.
И впервые за долгое-долгое время она почувствовала не просто спокойствие, а тихую, глубокую уверенность. Все будет так, как должно быть. Она прошла через тьму и нашла свой свет. И теперь этот свет был с ней. В ее доме. В ее сердце. В каждой клеточке ее будущего ребенка
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер выше
Очень просим, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше