Десять лет. Целое десятилетие без него. А кажется, что вчера еще смеялись вместе, строили планы, готовились к серебряной свадьбе. Зал уже заказали, гости приглашены… А вместо праздника — тишина. Гробовая, оглушающая тишина.
Сергея не стало внезапно. Инфаркт. Он никогда не жаловался, даже в поликлинику не ходил — медицинской карты на него не завели. Любил шутить: «Зачем мне по этим поликлиникам ходить? Я здоров как бык». Эта шутка потом долго стояла в ушах, отзываясь ледяной болью.
Первый год после его ухода Наташа не жила — существовала. Прожила с Сергеем душа в душу двадцать пять лет, а осталась с пустотой, которая кричала внутри нее каждую секунду.
Она часто перебирала в памяти их общую жизнь. Ссориться — не ссорились. Спорили, да, но обиды таить было не в их правилах. Воспоминания были светлыми и ясными, как летнее утро, и от этого становилось еще горше.
Приходить в себя она начала только лет через пять. Подруге Оле, которая пыталась ее утешить, говорила с горькой улыбкой:
— Ты знаешь, Оль, время не лечит. Это неправда. Боль никуда не уходит, она всегда со мной. Время лишь… стирает картинки. Делает их чуть размытыми, блеклыми. А боль — вот она.
Дочь, зять, внуки — все были рядом, старались окружить заботой. Наташа им была безмерно благодарна. Но в ответ на их попытки подбодрить, лишь качала головой:
— Вы — мое счастье, моя опора. Но вы не можете заменить мне любимого. Никто не заменит.
Материально она не нуждалась. Старалась жить полноценно: театры, концерты, бассейн. Ездила в санатории. Летом — на дачу, к своим цветам. Но и здесь, среди буйства красок и ароматов, его не хватало до слез.
— Смотри, Серёж, какие пионы распустились, — шептала она, смахивая предательскую слезу. — Ты же их так любил…
И плакала. Горько, безутешно. Но в этих слезах была не только тоска. Была и странная, светлая благодарность.
— Я очень благодарна судьбе, — говорила она подруге, глядя в окно на закат. — Она дала мне двадцать пять лет огромного, всепоглощающего счастья. Настоящей любви. Такую мало кто знает за всю жизнь.
И, утирая слезы, добавляла уже тверже:
— Жить надо. Кто-то живет без руки и ноги, а я… я живу с половинкой души и сердца. Потому что вторая половинка — там.
Самым сложным теперь было принимать решения. Большие и маленькие. Раньше все делали сообща: «Серёж, как думаешь?», «Наташ, давай решим вместе». Теперь не с кем было разделить эту тяжёлую ношу — ответственность за собственную жизнь.
— Я просто привыкла, — тихо признавалась она подруге Оле в тишине сада. — Привыкла, что рядом всегда есть его надежное плечо. Что он всегда подставит его, и мне не будет страшно. А теперь страшно. И одиноко.
И она жила. С половинкой души, с неизлечимой болью в сердце и с бесценным сокровищем — памятью о двадцати пяти годах счастья, которого у нее никто не мог отнять.