С утра кухня дышала тёплым хлебом и теплеющей батареей. Я поставила чайник, открыла окно на щёлку, кошка выбралась на подоконник и уставилась на двор, где дворник сгребал мокрые листья пластиковой лопатой. На столе лежала записка от Серёжи — «мам, будильник не слышал, убежал без завтрака, не ругайся» — и кружка с недопитым компотом. Я привычно собрала крошки ладонью, подправила скатерть, достала из хлебницы вчерашний батон. День начинался лениво и ровно, как воскресенье в середине недели.
Чайник вскипел, я заварила чабрец, достала из верхнего шкафчика сахарницу, поймала себя на мысль, что пора сортировать по полкам: всё смешалось — специи рядом с крупами, чек от аптеки рядом с шнурком от старой сумки. Пальцы сами потянулись к мусорному ведру: их выученное движение — поднять крышку, вынуть пакет, завязать узелок. Я подняла крышку и замерла.
На самом верху лежали белые клочки с голубоватыми прожилками бумаги. Их было много; рваные края торчали, как зубцы. Я узнала бумагу сразу — плотная, гладкая, с лёгким запахом чернил. Мои письма. Тридцать штук в резинке — я хранила их в коробке из-под обуви, завёрнутые в клетчатый платок. Письма, которые я писала себе: каждый год, перед ноябрём, я садилась и писала короткое письмо «в будущее» — о том, что чувствую, чего боюсь, чего стыжусь, за что благодарна. Не дневник — именно письма. Вчера я доставала коробку, чтобы добавить новое, и, кажется, оставила её на полке, а не убрала в шкаф.
Теперь в ведре я видела «дорогая я…», обрывок «не бойся», кусок «перестань всегда…», чьё-то «ты справишься» и несколько раздавленных крошками запятых. Они ехидно блестели, как рыбья чешуя, и мне показалось, что воздух в кухне стал тоньше, словно кто-то тихо вытащил из окна стеклопакет.
Я опустилась на табурет, не крышку — ладонью на край ведра, чтобы не хлопнуло, и стала пальцами вытаскивать обрывки. Они липли к рукам, некоторые были влажными от чайной капли. Я ловила фрагменты, разворачивала, пыталась сдвинуть рваные линии — как пазл, где недостающую часть кто-то намеренно съел. «Дорогая я, ты устала». «Позвони маме и скажи». «Хватит делать вид, что ты железная». «Будь добрее к…» Дальше — пусто. Я знала, как там продолжалось, и всё равно читала как в первый раз. Внутри стало холодно, будто кто-то только что прошёл мимо с ведром снега.
— Ты что там делаешь? — послышался голос из прихожей.
Игорь. Дверь щёлкнула, он топнул ботинками, стукнул ключами о столик, как всегда. Я закрыла ведро. Потом снова открыла, чтобы он видел. Пусть посмотрит напрямую.
— Смотри, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что это?
Он остановился, от неожиданности даже разминувшись с привычным движением — снять куртку. Взгляд упёрся в клочки. Он отвернулся, посмотрел на окно, на кошку, на чайник, и только потом — на меня.
— Бумага, — сказал он неуверенно. — Ты же сама выбрасываешь бумагу.
— Письма, — поправила я и положила на стол два фрагмента рядом, как на вскрытии. — Мои письма. Я открыла мусорное ведро — там лежали мои письма, порванные мужем. Так можно?
Он выдохнул. Куртку снял медленно, повесил, не попадая пуговицей в петлю. В эту паузу у меня внутри вырос комок — не слёзный, не крикливый, а тяжёлый, дисциплинированный, как кирпичная стена.
— Я… — он сел на стул, ладонями по коленям провёл. — Я взял почитать. Потом разозлился. Потом порвал.
— На что разозлился? — спросила я. — На слова «будь добрее к себе»?
— На то, что ты пишешь вместо того, чтобы говорить, — ответил он вдруг резко. — Ты живёшь рядом и молчишь. Я спрашиваю — у тебя «всё нормально». А там — «мне страшно просыпаться в одной и той же тишине», «меня раздражает, когда он…» — он махнул рукой. — Нечестно.
— Нечестно — это рвать чужое, — сказала я. — И говорить: «ты молчишь», когда ты сам не спрашиваешь. Нормально — это когда у человека есть угол, куда он может уйти. У меня это угол — слова.
Он опустил глаза. Круглая тень от лампы на столе стала вдруг слишком чёткой, как будто свет обиделся и выстроил границы.
— Извини, — сказал Игорь. — Я… меня перекрыло. Я увидел «я устала от совместных воскресений у свекрови», а у мамы как раз день рождения подходит, и я… — он сжал кулаки, — дурак. Не умею читать спокойно.
— Можно было не читать вообще, — сказала я. — Письма были в коробке.
— Я искал чек, — перебил он. — Ты вечно его прячешь. Я увидел коробку, подумал… — он смутился, — ну и… что там у тебя. Меня словно ниткой потянуло. Мы же муж и жена. Разве у нас может быть «не моё»?
— Может, — я сжала ладонью край стола. — У нас не колхоз. У меня есть вещи, которые не для общего пользования. Твои тоже есть — твоя мастерская, твой ящик с инструментами, твоя тетрадка с заказами. Я туда не лезу, хотя очень часто хочется навести порядок. Иначе мы живём без кожи.
Он молчал. Часы на стене дёрнули секундной стрелкой, кошка зевнула так широко, что у неё задвигались усы. Я подняла крышку ведра и насыпала на стол ещё куски, как карты, которыми не умею играть.
— Я собирала их годами, — проговорила я. — Они мне помогали, когда ты уезжал в командировки, когда я ссорилась с сестрой, когда Серёжа по ночам хотел смотреть мультики, когда мама включала мне в трубку передачу и просила слушать. Это не против тебя. Это про меня. Это мой способ не кричать, а понимать. А ты взял и… — я дотронулась до обрывков, — вышел сапогами в грядку.
Игорь поднял глаза. Я увидела, что он понял — по-настоящему, как понимают не словами, а чем-то внутри, где тепло и стыдно.
— Я виноват, — сказал он. — Я не буду так больше. Скажи, что мне сделать.
— Собери, — ответила я. — Сиди и собирай. Это твоё упражнение. Я сделаю чай. И потом мы поговорим. Не «про семью», не «про доверие», а про границы.
Он кивнул. Мы два взрослых человека, и мне понравилось, что мы не бросились в обнимания и слёзы. Он принёс из комнаты настольную лампу, включил её, повёл покрывало на столе рукой, чтобы было ровнее, и принялся скрупулёзно сопоставлять рваные края. Я поставила чайник, достала две кружки, ссыпала облепиху в маленький чайник. Рутинные движения — как музицирование: одно и то же, и от этого спокойнее.
За полчаса у Игоря на столе появилось три почти собранные страницы, одна дорожка из отдельных слов и целая кучка невписавшихся обрывков. Он работал сосредоточенно, как когда ремонтирует старую лампу — с этим его особым попутным бормотанием, которое успокаивает меня сильнее таблеток.
— Тут слово «стесняюсь», — сказал он негромко. — Я никогда бы не подумал.
— Я много чего стесняюсь, — ответила я. — Даже когда прошу тебя выключать телевизор — будто клянчу. И когда оставляю тебе записку «купи соль», пишу аккуратно, как первоклассница: «пожалуйста», «спасибо». Глупость, да?
— Не глупость, — покачал он головой. — Глупость — думать, что я всё знаю. Я же тебя не спрашиваю. Я привык, что ты сама всё.
— Я не сама «всё», — сказала я. — Я просто так научена. И письма — моё «не сама».
Мы молча рассортировали оставшиеся клочки. Он сопоставлял по линии рваного края, я — по почерку: в какие дни у меня буквы слипаются, а в какие дёргаются, как натянутые мотыльки. Сложили несколько страниц, закрепили бумажными скрепками. На одной не хватало середины — там, где я писала про ноябрьский ветер и про белый плед, в который я заворачиваюсь, чтобы не резал свет. Эта потеря почему-то кольнула сильнее всего.
— Прости, — сказал он, тронув пустой прямоугольник пальцем. — Я постараюсь найти в пакете ещё кусочки.
— Не надо, — я вздохнула. — Рваная середина — тоже правда.
Мы выпили чаю. Облепиха пахла солнцем, немного кислым. Потом я сказала:
— Давай договоримся. У нас будет коробка, к которой никто не притрагивается без разрешения — ни ты, ни я. Мои письма, твои чертежи, Серёжины рисунки — всё, что человек решил хранить сам. И ключ от коробки мы повесим на гвоздик возле двери, чтобы была видна, но рука не тянулась. И ещё — если хочется читать чужое — мы говорим вслух «мне плохо, мне нужно знать», и другой решает, как быть.
— Договорились, — серьёзно сказал он. — И… я хочу, чтобы у меня тоже была такая коробка. Я туда положу свои тетради из тех лет, когда мне казалось, что я «проектировщик своей судьбы». Ты смеяться не будешь?
— Не буду, — улыбнулась я. — Я жила с твоим «проектировщиком» много лет, он мне родной.
И мы на этом могли бы закончить — будто склейкой. Но было ещё одно, что висело в воздухе: его ревность к моим словам, его страх, что в этих письмах я живу другой, не с ним. Я это чувствовала, как чувствуют холодную струйку по ноге, когда сапог дал течь.
— Скажи честно, — попросила я. — Ты ревновал? К кому?
— К твоей тишине, — сказал он сразу. — Она у тебя такая насыщенная бывает, что мне кажется — там внутри у тебя целый оркестр, а мне не выдали ни билета, ни программки. И ещё… — он смущённо усмехнулся, — к твоей решительности. Ты пишешь, и потом как-то быстро делаешь. А я стою и думаю, и мне кажется, что я торможу твою жизнь.
— Ты не тормозишь, — покачала я головой. — Ты иногда затеняешь лампу. И это не всегда плохо. И ещё… — я поискала точные слова, — ты — моя жизнь. И мои письма — тоже. Там же не про побег. Там про то, как остаться.
Он кивнул, и я увидела, как у него с лица сходит этот нелепый упрямый налёт подростка, который иногда ему мешает жить. Мы потянулись друг к другу через стол, ладони встретились на кучке сложенных страниц.
— Я хочу что-то исправить, — сказал он. — Давай так: раз в неделю мы будем писать друг другу короткое письмо. Без пафоса. Три предложения. Можно — смешные, можно — злые. И будем читать, когда оба готовы. Если не хочется — кладём в коробку. Но они будут.
— Давай, — согласилась я. — И пусть у каждого будет право сказать «сейчас не готова». Без обид.
Он кивнул, встал и тихо, без треска, без привычного нервного движения, вытащил из мусорного ведра пакет. Пошёл к двери, завязал покрепче. Я смотрела на его руки и думала, что очень хорошо, что у нас не случился большой спектакль с хлопаньем дверей. Рваные листы — это и так достаточный спектакль.
Вечером пришёл Серёжа. Поставил рюкзак на стул, присел на корточки, чтобы погладить кошку.
— Что было? — спросил он, быстро и по-мужски взглянув на нас обоих. У него такой взгляд — как лампа: сразу высвечивает.
— У нас был спор про личные вещи, — сказала я. — Мы ввели коробку и письма. Хочешь — присоединяйся.
— Можно я свои комиксы туда сложу? — оживился он. — Мама, ну ты же знаешь, папа их случайно всё время забирает в гараж и теряет.
— Можно, — улыбнулся Игорь и внимательно посмотрел на сына. — Но по одному условию: если в твоей коробке окажется недоеденная булочка, я её съем.
— Договорились, — засмеялся Серёжа.
Мы ели суп, и начатый утром рассольник оказался как нельзя кстати: солёный, терпкий, густой — как день. Я заметила, что Игорь тихо отодвинул от себя телефон и не смотрел в экран, как делает всегда, когда нервничает. Серёжа рассказывал про физику, где учитель показал, как электричество проходит через лимон, и мы все трое одновременно сказали «ого», и это получилось смешно. Я смотрела на их рты и думала, что держу в голове целую карту нашей семьи: кто с кем в какой момент соединён, кто где рвётся, где проклеить резинку, где отпустить.
Когда Серёжа ушёл в комнату, Игорь помыл посуду — молча, как он умеет, не стукая тарелками. Я сложила собранные страницы в новый конверт, нашла в ящике толстую верёвку и перевязала его крест-накрест. Подержала в руках. Положила в коробку. На коробке наклеила бумажку: «моё, личное». Улыбнулась: как будто много лет назад, когда подписывала тетради ровным «Галина». Смешно, что чтобы тебя не рвали, иногда достаточно написать своё имя.
Ночь была необычно тёплая. Я проснулась от лёгкого шороха — Игорь вставал. Слышно было, как он тихо, чтобы не скрипнула дверца, открывал шкаф, доставал свою старую тетрадь в коленкоровой обложке. Я не двигалась, слушала. Он выключил свет, вернулся, сел на край кровати.
— Ты не спишь? — шепнул.
— Слышу, — ответила я.
— Я нашёл записи. Почитал. Там такой смешной парень, — он хмыкнул, — который пишет, что «жизнь — это проект», и рисует стрелочки. А потом внизу приписка: «Главное — не забыть, что люди — не детали». Я как будто встретил себя и впервые ему улыбнулся.
— Я рада, — сказала я. — Давай завтра купим для коробок нормальные замочки. Не для секретности — для ритуала. И положим ключ на гвоздик.
— Давай, — откликнулся он. — И ещё… — он замялся, — я напишу тебе завтра письмо. Три предложения. Обещаю, не порву.
— А я — тебе, — сказала я и почувствовала, как тело становится лёгким, как после тёплого душа.
Утром, варя овсянку, я заметила, что рука почти не дрожит. Я больше не ловила глазами свою коробку, как добычу. Она спокойно стояла на полке, рядом с банкой с сахаром и термосом. Игорь, проходя мимо, просто кивнул ей — будто человеку. Серёжа придвинул свою меньшую коробку и наклеил на неё кривенькую бумажку: «рисунки и комиксы, не трогать». Кошка обнюхала обе, потерлась щекой. Всё встало на свои места.
Днём зашла Лена, принесла пирожки с капустой, мы сели на кухне, и я рассказала ей. Она слушала, не перебивая, потом сказала:
— Главное, что не сделали из этого войну. У тебя получается наводить порядок, не рассыпая муку на пол.
— Я сама — мука, — усмехнулась я. — Сыплюсь, а потом собираюсь. Письма помогают.
— Ну и хорошо, — кивнула она. — Только теперь охраняй их без фанатизма. И не скрывай рядом идущих. Иногда достаточно сказать: «мне нужны десять минут», и все отходят.
— Я так и сделаю, — пообещала я.
Вечером, когда мы с Игорем варили картошку в мундире, он положил на мой стол маленький сложенный листок. Я не стала сразу раскрывать. Мы договорились: читать тогда, когда внутри есть тишина. Тишина у меня была — густая, тёплая. Я развернула.
На листке было ровно три предложения: «Мне страшно, когда ты уходишь в слова, потому что я боюсь остаться один. Я горжусь, что ты умеешь жить не на крик. Я хочу, чтобы ты иногда приглашала меня в свои письма: оставляла пустую строку, а я впишу туда что-нибудь простое — “чай на столе, жду”».
Я улыбнулась. Написала в ответ: «Мне тоже страшно, когда я ухожу. Но иногда это единственный путь вернуться. Пустую строку оставлю, чай ставь».
Мы выпили чай, и мне вдруг показалось, что весь этот день — как кузов старой тележки: чуть покачивается, на колёсах ложится ржавчина, но в нём можно перевезти целую жизнь, если не суетиться. Я открыла окно, впустила холодный воздух и закрыла штору. Кошка устроилась на табурете и уткнулась мордой в лапы. Серёжа из комнаты крикнул что-то про опыт с лимоном. Игорь спросил, где лежит тетрадь. Я ответила. Никто ни в чьи коробки не полез.
Я собрала со стола обрывки, которые так и не нашли место в собранных листах. Некоторым не хватило одного-двух слов, кое-где утрачена середина. Я положила их отдельно — эти недосказанности, как маленькие тайные островки, которые не нужно достраивать до материков. Пусть будут. Не всё надо склеивать.
Потом погасила свет. И перед тем как лечь, провела пальцами по коробке, примерно в том месте, где лежит пустая строка. Нащупала её — гладкую и сильную. И почувствовала: дом выдохнул. И я вместе с ним.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Мои Дорогие подписчики, рекомендую к прочтению мои другие рассказы:
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~