На следующее утро, едва рассвело, наша команда выдвинулась на поиски. Небо на востоке едва тронули розовые лучи, но в лесу всё ещё царил сумрак, пронизанный морозной дымкой. Наш путь лежал в Зачарованный лес, что под Устюгом, и на то была веская причина. За ужином один из немногословных домовых, принёсший дрова, обронил под столом фразу о «странных переливах света» на самой опушке. Василий, узнав об этом, лишь развёл руками, мол, домовые часто видят то, чего нет. Но для нас, отчаянно ищущих зацепку, это был единственный луч в кромешной тьме. А уж когда Снежок, верный своей страсти, услышав слово «переливы», тут же начал нервно дёргать хвостом и облизываться, сомнений не осталось: нам была заказана прямая дорога в чащу.
Зачарованный лес оказался именно таким, каким его описывают в сказках: древним, могучим и полным тихой, дремавшей под снегом жизни. Снег лежал на ветвях елей и сосен пушистыми, нетронутыми шапками, иней серебрил причудливо изогнутые корни деревьев, и в морозном воздухе витал сладковатый, хвойный запах, смешанный с ароматом мороженых ягод. Но даже здесь, в самом сердце сказки, магия была приглушённой. Птицы пели не так звонко и задорно, как должно бы быть, а едва перекликались, и волшебные тропинки, обычно ведущие путника куда надо, казалось, сами пытались запутать нас, неровно петляя и раздваиваясь. В этой тишине каждый хруст ветки отдавался в ушах слишком громко, будто лес затаил дыхание, наблюдая за нами.
Мы шли уже около часа, и молчание леса начинало давить. Фёдор шёл впереди, его взгляд, выхватывающий детали, выискивал малейшие несоответствия: сломанную неестественным образом ветку, странный, не звериный отпечаток, слишком уж правильный изгиб тропы. Его плечи были напряжены, а шаги размеренные, почти механические, словно он настраивал себя на одну волну с лесом, пытаясь разгадать его секреты. Я шла следом, растопырив свои «магнитные» чувства, как антенны, пытаясь уловить малейшие вибрации. Они были слабыми и хаотичными, словно кто‑то огромный и неуклюжий взболтал лесную энергетику, как коктейль, оставив после себя лишь муть.
Снежок, получивший официальное разрешение на поиск всего блестящего, носился между замшелыми стволами, как угорелый, оставляя за собой целую вереницу беспорядочных следов и сбивая с веток иней. Его хвост мелькал среди деревьев, будто яркий флажок, а из‑за частых остановок и резких разворотов пушистый комочек то и дело исчезал из виду, заставляя меня нервно оглядываться.
— Здесь пахнет магией, — наконец сказала я, останавливаясь и зажмурившись, чтобы лучше сосредоточиться. Морозный воздух щипал ноздри, но я старалась не обращать внимания, вслушиваясь в едва уловимые энергетические потоки. — Но… испуганной. Затаившейся. Как будто лес боится выдохнуть.
— Боится чего? — спросил Фёдор, не поднимая головы от блокнота, куда уже делал пометку. Его пальцы в тёплых вязаных перчатках быстро чертили строки, а взгляд скользил по окрестностям. Я заметила, как он чуть сдвинул брови, знак того, что он тоже чувствует неладное.
— Того, что пожирает его силу, — предположила я, и от этих слов стало ещё холоднее. Внутри будто разверзлась крошечная пропасть, наполненная ледяным ветром. — Он чувствует вакуум, который засасывает в себя жизнь.
В этот момент со стороны, где пропал Снежок, донёсся протяжный, восхищённый вздох, полный такого неописуемого восторга, что у меня похолодело внутри.
— О‑о‑о! Какое блестящееее…
Мы обернулись, как по команде. Снежок стоял на краю небольшого, глубокого болотца, покрытого хрустальной, но местами подозрительно тонкой коркой льда. Его глаза горели, а нос подрагивал, улавливая неведомые нам ароматы. Но его взор был прикован не ко льду, а к крошечному существу, сидевшему на кочке, поросшей бледным мхом.
Это была девочка‑русалка, не больше ладони, с хвостом, чешуя которого переливалась всеми цветами радуги, от изумрудного до сапфирового. В её длинных, влажных волосах было вплетено изящное колечко из ивового прутика, и в месте его соединения сверкала, играя на блёклом солнце, крошечная, идеально круглая капелька росы, напоминающая бриллиант.
— Не трогай! — крикнула я, инстинктивно делая шаг вперёд, но было поздно.
Снежок, очарованный гипнотическим блеском росы, уже совершил свой фирменный стремительный бросок к шевелюре русалки. Его глаза сияли от восторга, а хвост торчал трубой, он даже не успел осознать, что делает. Девочка‑русалка испуганно пискнула, и бесследно нырнула в тёмную полынью. А Снежок, ликуя и совершенно не думая о последствиях, уже зажал в лапке свою драгоценную добычу: то самое блестящее колечко.
— Смотрите, что я нашёл! — радостно прокричал он, гордый собой, и пустился бегом в нашу сторону, чтобы продемонстрировать трофей. Его ноги едва касались земли, а в глазах горел огонь триумфатора.
Но он не добежал и трёх шагов. Из чёрной, бездонной воды болота с громким, пугающим чмоканьем поднялась высокая, тощая фигура, от вида которой по коже побежали леденящие мурашки.
Это была Кикимора.
Высокая, костлявая, с длинными, как плети, руками и землисто‑зеленоватой кожей, покрытой слизью и тиной. Её пальцы, похожие на корявые корни, скрючились в угрожающем жесте, а волосы, переплетённые водорослями, свисали грязными прядями. Её глаза, маленькие и жёлтые, горели яростью.
Вокруг неё воздух сгустился, стал тяжёлым и влажным, словно сама природа замерла в ожидании беды. Болото тихо булькало, будто перешёптывалось с хозяйкой, подбадривая её гнев.
— Кто посмел?! — просипела она, и её голос звучал как скрип расшатанных ветром старых ветвей. — Кто посмел тронуть украшение моей дочурки?! Отдай, ворюга проклятый!
Снежок, поняв масштаб катастрофы, замер на месте с колечком в зажатой руке и с выражением ужаса на своей физиономии. Его уши прижались к голове, а хвост безвольно опустился, вся его недавняя бравада испарилась в одно мгновение.
Кикимора была не просто в ярости, она была её воплощением. Длинные, костлявые пальцы с ногтями, покрытыми болотной грязью, судорожно сжимались и разжимались, будто уже впивались в воображаемую добычу. С каждым её движением из спутанных волос, сыпались перегнившие листья, хвоя и мелкие камушки. Воздух вокруг неё густел от запаха тины, гниющих коряг и злобы, а над болотом стелился клочковатый туман, словно сам мир отступал, давая место её гневу.
— Простите, мы не хотели… — начала я, пытаясь встать между ней и дрожащим как осиновый лист чертёнком, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Его ноги подкосились, а глаза наполнились слезами, он явно не ожидал, что блестящая находка обернётся такой бедой.
«Как объяснить ей, что это просто детская наивность? — пронеслось у меня в голове. — Что он не хотел зла, а лишь поддался соблазну сияния?»
— Молчать, человечишка! — проскрипела она.— Я знаю вас, городских! Пришли, шумите, волшебство наше пугаете, тишину нашу священную нарушаете! А теперь ещё и воровство! Я вас заколдую! В лягушек превращу, в склизких и квакающих! Будете на моём болоте концерты по лету давать!
Фёдор, к моему удивлению и восхищению, не отступил ни на шаг. Напротив, он сделал плавный шаг вперёд, демонстрируя абсолютное, спокойствие. В руках он по‑прежнему держал блокнот:
— Уважаемая, — сказал он своим ровным, голосом, который мог усмирить даже разъярённое привидение. — Мы принесли свои искренние извинения. Наш… младший сотрудник допустил непреднамеренную оплошность. Он немедленно вернёт вашу собственность.
Он повернулся к Снежку, и его взгляд был красноречивее любых слов:
— Отдай. Немедленно.
Снежок, сжавшись в комочек раскаяния, дрожащей рукой протянул злополучное колечко. Его уши безвольно обвисли, а хвост прижался к животу. Кикимора одним быстрым, змеиным движением выхватила кольцо, прижала к своей груди и прошипела что‑то неразборчивое, явно лаская украшение. Её пальцы нежно поглаживали ивовое колечко, словно это был самый драгоценный предмет во всём лесе.
— Но мы здесь не просто так, — продолжил Фёдор, не меняя ни интонации, ни выражения лица. — Мы ищем того, кто похитил Деда Мороза.
Лицо Кикиморы мгновенно изменилось. Первозданная ярость сменилась настороженностью, а затем — чем‑то похожим на страх. Её жёлтые глаза расширились, а ноздри затрепетали, будто она пыталась уловить запах надвигающейся беды. Вокруг нас сгущался туман, обволакивая деревья и превращая лес в призрачное царство, где каждое слово звучало громче, чем должно.
— Старого дарителя? — прошептала она, и её шёпот был похож на шелест камыша. Она беспокойно озиралась по сторонам, будто боялась, что из‑за каждого дерева за ней наблюдают. — Так это правда… Он исчез…
— Вы что‑то знаете? — мягко спросила я, чувствуя, как сердце забилось чаще, улавливая запах страха и тайны. В воздухе витало нечто неуловимое: то ли отголосок древнего заклинания, то ли дыхание самого леса, предупреждающего о надвигающейся угрозе.
Кикимора покачала головой, но её бегающий, испуганный взгляд выдавал её с головой. Она теребила край своего мшистого одеяния, а её пальцы дрожали, будто боролись с желанием выдать тайну.
— Я ничего не знаю. Ничего! Но… лес шепчет. Дни и ночи напролёт. Говорит, что пришло нечто… голодное. Не от мира сего. Оно пьёт наши силы, высасывает соки из корней, вкус из ягод. Даже болото моё, вековое, стало каким‑то… пресным и безвкусным. — Она снова посмотрела на нас, и в глубине её глаз мелькнула искорка болезненного любопытства. — Водяной… старый болтун, тот говорил, что видел… но он врун и пьяница. Не верьте ему.
— Видел что? — настаивал Фёдор, и в его голосе впервые зазвучала сталь. Его пальцы сжались в кулаки, но он тут же расслабил их, напоминая себе сохранять хладнокровие.
— Уходите! — вдруг резко, с новой вспышкой ярости крикнула Кикимора и, развернувшись, бесшумно скрылась в болотной мгле, словно растворилась в самом воздухе, оставив после лишь круги на воде да ощущение леденящего душу страха. Туман тут же сомкнулся за ней, будто лес проглотил её целиком, а вокруг нас воцарилась такая тишина, что слышно было, как падает снег.
Мы стояли в полной растерянности, слушая, как лесная тишина снова смыкается над нами. Снежок первый нарушил молчание, вытирая рукой нос. Его уши всё ещё подрагивали от пережитого испуга, а глаза виновато бегали из стороны в сторону.
— Это не я! Честно! Это оно само! Ну, смотрело на меня это колечко таким наглым, вызывающим взглядом… Я просто не выдержал!
Фёдор не слушал его оправданий. Он уже присел на корточки у болота, где совсем недавно сидела русалка, и, достав свой верный пинцет, с хирургической точностью поднял с промёрзшей, покрытой инеем земли нечто крошечное. Его движения были такими, будто он учёный и обращается с редчайшим экспонатом.
— Смотрите.
В его пинцете, на фоне хвои, торчал ещё один, совсем маленький осколок. Он мерцал тем же знакомым, зловещим светом, что и находка в кабинете, словно капля застывшей звёздной пыли, несущая в себе тьму. Я невольно поёжилась: даже на расстоянии этот свет вызывал в душе необъяснимый ужас.
«Значит, оно уже здесь, — пронеслось у меня в голове. — Проникает глубже, чем мы думали. И оставляет следы, как хищник, метящий территорию».
— Оно было и здесь, — без тени сомнения произнёс он. — Наше «голодное нечто». Оно оставляет за собой след, как преступник отпечатки пальцев. Это улика.
Его голос звучал ровно, но я заметила, как напряглись его плечи, он тоже понимал, насколько серьёзной стала угроза.
Наш путь теперь был очевиден. Он лежал к Водяному. Лес вокруг словно затаил дыхание, провожая нас незримым взглядом, а под ногами хрустел иней, будто предупреждая: впереди — неизвестность.