Глава 2. Чужая
Автобус до Малинок оказался «пазиком» — жёлтым, дребезжащим, с треснувшим задним стеклом, заклеенным скотчем. Вера стояла на автостанции и смотрела на него так, будто ей предлагали сесть в машину времени.
— Садишься, нет? — водитель, мужик лет пятидесяти в камуфляжной куртке, высунулся из окна. — Через пять минут отправляемся.
Она села.
В автобусе пахло соляркой и почему-то яблоками. Кроме Веры, пассажиров было трое: бабка с корзиной, из которой торчали какие-то тряпки, молодой парень в наушниках и женщина средних лет с усталым лицом, сразу уставившаяся в окно.
Вера выбрала место в середине салона. Села, прижала сумку к груди. За окном медленно поплыли улицы Рамешек — пятиэтажки, магазин «Магнит», аптека, какая-то контора с облупившейся вывеской.
Потом город кончился.
Потянулись поля — серые, голые, прибитые октябрьским дождём. Перелески, похожие на скелеты. Деревни — три дома, пять домов, — брошенные или полуживые, с покосившимися заборами и чёрными провалами окон.
Вера смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Она выросла в детдоме под Калугой — тоже не столица, — но давно забыла, как выглядит настоящая российская глубинка. Двенадцать лет в Москве. Двенадцать лет в другой реальности, где есть метро, кофейни на каждом углу и люди, которые платят за ужин больше, чем здесь зарабатывают за месяц.
Автобус подпрыгнул на колдобине. Бабка впереди охнула, схватилась за поручень. Корзина качнулась, из неё выкатилось яблоко — маленькое, жёлтое, кривобокое — и покатилось по полу к Вериным ногам.
Она машинально подняла его.
— Спасибо, доча, — бабка обернулась, протянула морщинистую руку. Глаза у неё были выцветшие, как осеннее небо за окном, но добрые. — Далеко едешь?
— В Малинки.
— О, землячка! — бабка оживилась. — Я тоже в Малинки. К кому едешь-то? Всех там знаю.
Вера замешкалась. Врать не хотелось. Говорить правду — опасно.
— К подруге. Наташа Гусева. Знаете такую?
Бабка нахмурилась, пожевала губами.
— Гусева... Это которая в крайнем доме жила? У оврага?
— Не знаю. Может быть.
— Так она ж уехала, милая. Месяца два как. В город подалась, на заработки. Дом заколотила и уехала.
Вера почувствовала, как пол уходит из-под ног. Хотя какой пол — она и так сидела. Но ощущение было именно такое: падение.
— Уехала? — голос прозвучал глухо. — Совсем?
— Ну а как же. Работы-то нету. Молодые все разъехались. Остались мы, старики, да Ермолаевы — у тех хозяйство, коровы, им деваться некуда.
Автобус снова тряхнуло. За окном мелькнул указатель — «Малинки, 3 км».
Три километра до места, где её никто не ждёт.
Малинки оказались даже меньше, чем Вера боялась.
Одна улица. Двадцать домов, может, двадцать пять — она не считала. Половина выглядела нежилыми: заросшие дворы, тёмные окна, провалившиеся крыши. Те, что жилые, отличались только тем, что из труб шёл дым и за заборами виднелись какие-то признаки жизни — поленницы, собачьи будки, бельё на верёвках.
Автобус остановился у магазина — обшарпанного кирпичного здания с вывеской «Продукты». Рядом — что-то вроде площади: пятачок утоптанной земли, две лавочки, покосившийся столб с фонарём.
— Конечная, — объявил водитель. — Вылезаем.
Вера вышла последней. Бабка с корзиной уже ковыляла куда-то вдоль улицы, парень в наушниках исчез, женщина с усталым лицом зашла в магазин.
Вера осталась одна.
Ветер — холодный, сырой, пахнущий прелыми листьями и дымом — ударил в лицо. Она стояла на этом пятачке, в тонком деловом платье и туфлях на каблуках, с сумкой Louis Vuitton на плече, и понимала, что выглядит здесь как инопланетянин.
И что делать дальше — не имела ни малейшего понятия.
Дом Наташи. Нужно найти дом Наташи. Даже если она уехала — может, дверь не заперта. Может, там можно переночевать, согреться, подумать.
Вера двинулась вдоль улицы.
Идти в туфлях на каблуках по разбитой грунтовке — отдельный вид пытки. Каблуки вязли в грязи, проваливались в колеи, скользили на мокрых камнях. К третьему дому она уже хромала. К пятому — каблук левой туфли надломился.
Она остановилась, чертыхнулась сквозь зубы. Наклонилась, сняла туфли, посмотрела на них. Восемьсот евро. Миланская неделя моды, два года назад. Она купила их в честь первого выигранного крупного дела.
Теперь это был просто мусор.
Вера швырнула туфли в придорожную канаву и пошла дальше босиком.
Холод обжигал ступни. Грязь — густая, осенняя, с примесью коровьего навоза — хлюпала между пальцами. Она старалась не думать об этом. Старалась не думать вообще ни о чём, кроме того, что нужно найти дом у оврага, крайний дом, Наташин дом.
Улица закончилась. Дальше — поле, лесополоса, овраг.
И дом. Крайний. С заколоченными окнами и большим навесным замком на двери.
Вера стояла перед ним и чувствовала, как последняя надежда — хрупкая, как тот надломленный каблук — рассыпается в пыль.
Закрыто.
Она не знала, сколько простояла так — минуту, пять, десять. Ноги онемели от холода. Ветер забирался под платье, выстуживал до костей. В голове было пусто, как в заколоченном Наташином доме.
«Думай», — приказала она себе. — «Ты справлялась и не с таким. Думай».
Но мысли не шли. Было только холодно. И страшно. И одиноко так, как не было даже в детдоме, когда Людмила Ивановна сдала её обратно, как бракованный товар.
Где-то залаяла собака. Потом ещё одна. Хлопнула дверь.
И вдруг — голос. Детский, звонкий, совсем рядом:
— Пап! Пап, тут тётя какая-то стоит! Босиком!
Вера обернулась.
Мальчик. Маленький, лет четырёх, в резиновых сапогах и куртке не по размеру. Светлые вихры торчат во все стороны. Глаза — огромные, серые, любопытные — смотрят на неё без страха, с чистым детским интересом.
— Тётя, ты чего босиком? — спросил он. — Холодно же.
Вера открыла рот, но не смогла выдавить ни слова. Горло перехватило.
— Ванька! — мужской голос, низкий, хрипловатый. — Ванька, я сказал — от дома ни шагу!
Из-за поленницы вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в телогрейке и кирзовых сапогах. Лицо обветренное, с ранней сединой на висках и глубокой морщиной между бровей.
Он увидел Веру — и остановился.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Он — с недоумением и настороженностью. Она — с отчаянием, которое уже не могла скрыть.
— Вам плохо? — спросил он наконец. Голос звучал сухо, без особого участия. Констатация факта.
Вера хотела сказать «нет». Хотела сказать «всё в порядке, я просто ищу подругу». Хотела сказать хоть что-нибудь, что позволило бы сохранить остатки достоинства.
Вместо этого она почувствовала, как земля качнулась. Небо — серое, низкое — вдруг оказалось где-то сбоку. В ушах зашумело.
Последнее, что она услышала, прежде чем темнота накрыла её с головой, — детский голос:
— Пап, тётя упала! Пап!
Тепло.
Это было первое, что она почувствовала, когда начала выплывать из темноты. Тепло. Настоящее, живое, обволакивающее.
Потом — запахи. Дерево. Дым. Что-то варёное — картошка? Капуста? И ещё — молоко. Тёплое молоко.
Вера открыла глаза.
Потолок. Деревянный, с тёмными балками. Лампочка без абажура. Стена, обклеенная старыми обоями в цветочек.
Она лежала на чём-то мягком. Кровать? Диван? Накрыта чем-то тяжёлым и колючим — одеялом, пледом.
Повернула голову.
Комната. Небольшая, чистая, простая. Шкаф, стол, стулья. На стене — часы с маятником, фотография в рамке. У окна — герань в горшке.
А у стола — девочка. Лет восьми, худенькая, с тёмными косичками и огромными серьёзными глазами. Она сидела неподвижно и смотрела на Веру — молча, не мигая, как смотрят на что-то странное и непонятное.
— Привет, — выдавила Вера. Голос был хриплый, чужой.
Девочка не ответила. Только глазами — тёмными, настороженными — продолжала смотреть.
Дверь скрипнула. Вошёл он — тот мужчина, с сединой на висках. За ним — мальчик, который нашёл её у дома Наташи.
— Очнулась, — мужчина сказал это без вопросительной интонации. Подошёл, остановился у кровати. — Как вас зовут?
— Вера.
— Егор, — он не протянул руки. — Егор Ермолаев. Это мой дом.
Ермолаевы. Те, у которых хозяйство. Те, кому некуда деваться.
— Спасибо, — Вера попыталась приподняться. Голова закружилась, она упала обратно на подушку. — Простите, я...
— Лежите, — он сказал это не грубо, но и не ласково. Просто — как факт. — Вы замёрзли, промокли, и у вас жар. Я вызвал фельдшера, она приедет через час.
— Не надо фельдшера. Я в порядке.
— Вы были без сознания пятнадцать минут.
Вера закрыла глаза. Пятнадцать минут. Она упала в обморок посреди чужой деревни, и незнакомый мужчина притащил её к себе в дом. Блестяще. Просто блестяще.
— Папа, а она теперь у нас будет жить? — голос маленького Ваньки. — Как мама?
Тишина. Долгая, тяжёлая.
— Ваня, иди к сестре.
— Но пап...
— Иди.
Топот маленьких ног. Скрип двери.
Вера открыла глаза. Егор стоял всё там же, смотрел на неё. Взгляд — как рентген. Пробивает насквозь.
— Вы приехали к Гусевой, — это не было вопросом. — Она уехала два месяца назад.
— Я знаю. Теперь знаю.
— У вас нет вещей. Нет обуви. Нет верхней одежды. — Он перечислял это спокойно, как составлял список. — Вы приехали в деревню в платье и туфлях на шпильках. В октябре.
Вера молчала. Что тут скажешь?
— Вы убегаете от кого-то?
Она могла соврать. Могла придумать историю — про конфликт с мужем, про нервный срыв, про что угодно. Но что-то в его взгляде — прямом, без тени осуждения — не давало врать.
— Да.
Он кивнул. Словно это объяснило всё, что нужно было объяснить.
— Переночуете здесь. Завтра посмотрим.
— Я не хочу вас обременять...
— У меня трое детей, — перебил он. — И хозяйство. Вы думаете, одна замёрзшая женщина что-то изменит?
Это было грубо. И честно. И почему-то — успокаивало.
Вера снова закрыла глаза.
— Спасибо, — прошептала она.
Он не ответил. Только шаги — тяжёлые, уверенные — удалились к двери. Скрип петель. Щелчок замка.
И тишина.
Она проснулась от голосов.
За стеной — приглушённые, но различимые — спорили. Мужской голос и... подростковый? Ломающийся, злой.
— ...не наше дело! Мало нам проблем?
— Митя, она больна.
— Да плевать! Пусть в больницу едет! Или к ментам! Ты вообще видел, как она одета? Это же московская...
— Митя.
— Что — Митя?! Мам бы не стала чужих в дом тащить!
Тишина. Долгая, звенящая.
— Мамы больше нет. — Голос Егора — тихий, но такой, от которого холодеет внутри. — А я — есть. И пока я есть, в этом доме решаю я. Понял?
Молчание.
— Понял, спрашиваю?
— Понял.
Шаги. Хлопнула дверь — где-то в глубине дома. Потом ещё одна — на улицу.
Вера лежала, глядя в потолок.
Митя. Видимо, старший сын. Подросток. Не хочет её здесь. И, положа руку на сердце, — имеет на это полное право.
Она здесь чужая.
Не своя.