Глава 3. Волчья стая
Жар держался три дня.
Вера помнила эти дни урывками, как разорванную киноплёнку. Вот потолок плывёт, балки качаются, будто дом на волнах. Вот чьи-то руки — женские, мягкие, пахнущие травами — прикладывают ко лбу что-то холодное. Вот голос, старческий и скрипучий: «Воспаление лёгких, Егор Николаич, надо бы в район везти». И его ответ: «Дорогу развезло. Не проедем».
Вот маленькое лицо — Ванька? — заглядывает из-за двери, и кто-то его уводит.
Вот темнота. Много темноты.
А потом — утро. Серое, холодное, настоящее. И она — в сознании, мокрая от пота, слабая, как новорождённый котёнок, но живая.
— Очухалась.
Вера повернула голову. В дверях стоял подросток — тощий, угловатый, с тёмными волосами, падающими на глаза. Митя. Тот самый, который не хотел её здесь.
— Отец велел передать — завтрак на столе. Если можешь встать.
Голос — намеренно небрежный. Взгляд — в сторону. Ни «доброе утро», ни «как вы себя чувствуете». Просто информация.
— Спасибо, — сказала Вера.
Он фыркнул. Развернулся. Ушёл.
Вера откинула одеяло и поняла, что на ней — чужая одежда. Фланелевая рубашка в клетку, мужская, огромная. И штаны — какие-то спортивные, безразмерные, подвёрнутые в щиколотках.
Её платье — где оно? И что осталось от её вещей?
Она села. Голова кружилась, но терпимо. Ноги опустила на пол — холодный, деревянный. Рядом с кроватью стояли тапочки — войлочные, бесформенные, явно не по размеру.
Надела.
Встала.
Мир качнулся и выровнялся.
Шаг, другой. Вера добрела до двери, толкнула её и оказалась в коридоре. Низком, тёмном, с вешалкой, забитой куртками, и рядом резиновых сапог у стены. Пахло домом — старым деревом, печным дымом и чем-то жареным.
Она пошла на запах.
Кухня была маленькая, но светлая — два окна, белые занавески с вышитыми петухами. Печь — настоящая, русская, беленая, — занимала полстены. На плите что-то булькало. За столом сидели дети.
Все трое.
Митя — с телефоном, отгородившийся от мира. Полина — та самая девочка с серьёзными глазами — над тарелкой каши, которую не ела. И Ванька — болтал ногами, перемазанный чем-то красным, кажется, вареньем.
Вера застыла в дверях.
— Тётя! — Ванька увидел её первым. Подпрыгнул, едва не опрокинув стул. — Ты проснулась! Папа сказал, ты болела, поэтому тебя нельзя трогать, но теперь можно, да? Тебя правда Вера зовут? А ты теперь с нами будешь жить? А ты умеешь на тракторе?
— Ваня, заткнись, — процедил Митя, не отрывая глаз от телефона.
— А чего сразу заткнись?
— Потому что достал.
— Сам достал!
— Тихо, — голос Полины. Тихий, но странно весомый. Она впервые подняла глаза на Веру — тёмные, внимательные, как у взрослого человека в детском теле. — Садитесь. Вам нужно есть.
Это было так неожиданно — эта взрослая интонация от восьмилетней девочки, — что Вера послушалась. Села на свободный стул. Перед ней стояла тарелка с кашей — пшённой, с куском масла, ещё горячей.
— Спасибо, — сказала она.
Полина не ответила. Снова опустила глаза к своей нетронутой тарелке.
Ванька, впрочем, не унимался.
— А ты правда из Москвы? Митька сказал, что ты из Москвы. Там есть метро, да? А ты каталась на метро? А там правда можно мороженое есть зимой?
— Можно, — Вера взяла ложку. Руки подрагивали от слабости. — И на метро каталась.
— Ух ты! — Ванька восхищённо выдохнул. — А ты нас покатаешь?
— Она уедет, — отрезал Митя. — Не успеешь привыкнуть.
Он наконец поднял глаза. Посмотрел на Веру — прямо, вызывающе, с плохо скрытой враждебностью.
— Ведь уедете, да?
Вера выдержала его взгляд. Четырнадцать лет. Злой, потому что так легче. Она помнила себя в этом возрасте. После того как Людмила Ивановна сдала её обратно. Ей тоже было четырнадцать, и она тоже ненавидела весь мир.
— Когда поправлюсь, — сказала она спокойно. — И когда пойму, куда.
Митя усмехнулся.
— То есть не скоро.
— Митя, — голос Полины. Тихий, но острый, как осколок стекла.
Он дёрнул плечом, встал, схватил куртку с вешалки у двери.
— Я к Серёге. Скажите отцу.
Дверь хлопнула за ним так, что посуда звякнула.
Ванька проводил брата взглядом, потом снова повернулся к Вере. Улыбнулся — открыто, солнечно, словно ничего не произошло.
— А хочешь, я тебе дом покажу? И Муську — это наша кошка. И коров. Ты любишь коров?
— Ваня, — Полина встала из-за стола. — Ей нужно отдыхать.
— Но она же проснулась!
— Она болеет.
— Но...
— Ваня.
Он надулся, но замолчал. Полина собрала тарелки — и его, и свою нетронутую — и понесла к раковине. Движения — механические, отработанные. Восьмилетняя девочка, которая ведёт себя как хозяйка дома.
Вера смотрела на неё и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Узнавание. Такое болезненное, что хотелось отвернуться.
«Я тоже была такой», — подумала она. — «После того как меня вернули. Взрослая снаружи, чтобы никто не увидел, как страшно внутри».
— Полина, — позвала она негромко.
Девочка замерла у раковины. Не обернулась.
— Спасибо за завтрак.
Пауза. Долгая, натянутая.
— Это папа приготовил, — сказала Полина. И вышла из кухни, не оглянувшись.
После завтрака Вера вернулась в комнату.
Её вещи лежали на стуле — аккуратно сложенные. Платье — выстиранное, высушенное, выглаженное. Сумка — Louis Vuitton, нелепо роскошная в этом бедном доме. Телефон — разряженный, бесполезный.
Туфель не было. Конечно. Она сама выбросила их в канаву.
Вера села на кровать, взяла телефон. Экран не загорелся. Нужна зарядка. А зарядка — в квартире, в Москве, в той жизни, которая больше ей не принадлежит.
Она открыла сумку. Кошелёк — две тысячи с мелочью. Паспорт. Помада. Визитки — её собственные, «Вера Сергеева, партнёр, Астахов и партнёры». Ежедневник — бесполезный. Наушники — бесполезные. Ключи от квартиры — бесполезные.
И — на самом дне, в потайном кармашке — флешка.
Вера достала её. Маленькая, чёрная, с логотипом какой-то компании. Восемь гигабайт. Вся жизнь Астахова — контракты, транзакции, схемы. Доказательства.
Её единственное оружие.
И её проклятие.
Она спрятала флешку обратно. Застегнула сумку.
За окном что-то стукнуло. Вера подошла к стеклу, отодвинула занавеску.
Двор. Хозяйственные постройки — сарай, хлев, что-то ещё. Поленница. Собачья будка. И Егор — в телогрейке, с топором в руках. Колол дрова.
Он двигался ритмично, точно — замах, удар, полено разлетается надвое. Замах, удар. Замах, удар. Как метроном. Как сердцебиение.
Вера смотрела на него и думала, что никогда в жизни не видела, как люди колют дрова. В её мире дрова не существовали. В её мире было центральное отопление, кондиционеры, климат-контроль. В её мире всё делалось само — невидимыми руками, за которые платились деньги.
Здесь всё делалось вот так. Руками. Спиной. Потом.
Егор вогнал топор в колоду, выпрямился. Вытер лоб тыльной стороной ладони. И — словно почувствовал взгляд — повернул голову к окну.
Их глаза встретились.
Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто смотрел — несколько секунд, — а потом снова взялся за топор.
Вера отступила от окна.
К вечеру она впервые вышла из комнаты не только на кухню.
Дом оказался больше, чем она думала. Кроме «её» комнаты и кухни — ещё две спальни, одна большая, одна маленькая. Чулан. Сени. Веранда, заставленная банками с соленьями.
Везде — чисто. Бедно, но чисто. И везде — следы женской руки. Вышитые салфетки. Занавески с оборками. Фотографии в рамках.
На одной из них — женщина. Молодая, светловолосая, с мягкой улыбкой. Рядом с ней — Егор, моложе на несколько лет, без седины, без этой складки между бровей. Они держатся за руки.
— Это мама.
Вера вздрогнула. Обернулась.
Полина стояла в дверях. Смотрела — не на Веру, на фотографию.
— Она умерла три года назад.
Слова — сухие, ровные. Как будто о погоде.
— Мне жаль, — сказала Вера. И поняла, как жалко это звучит.
Полина пожала плечами.
— Все так говорят.
Она подошла, встала рядом. Маленькая, худенькая, с этими своими тёмными косичками и взрослыми глазами.
— Ванька её не помнит. Ему был год. Митька помнит, поэтому злой. Я тоже помню.
— Ты не злая?
Полина помолчала.
— Злиться бесполезно. Мама всё равно не вернётся.
Восемь лет. Восемь лет, а рассуждает как старуха, повидавшая жизнь.
— Папа говорит, ты юрист, — Полина чуть наклонила голову. — Из Москвы. Что ты забыла в Малинках?
Вопрос был прямой, без детского кокетства. Она хотела знать. И имела право — это был её дом, её семья, её территория.
Вера подумала о лжи. О полуправде. О уклончивых ответах.
И сказала правду. Или её часть.
— Я убегала. От плохих людей. Думала, здесь живёт моя подруга. Но она уехала.
— И что теперь?
— Не знаю.
Полина смотрела на неё долго. Изучающе. Как будто решала что-то для себя.
— Папа хороший, — сказала она наконец. — Он много работает. Он устаёт. Ему трудно с нами. Но он хороший.
Это не было предупреждением. Это было... чем? Объяснением? Защитой?
— Я верю, — сказала Вера.
— Не обижай его.
Девочка развернулась и вышла, не дожидаясь ответа.
Вера осталась одна. Смотрела на фотографию — женщина с мягкой улыбкой, мужчина без седины, счастье, которого больше нет.
И думала о том, что восьмилетняя девочка только что взяла с неё обещание, которое она не уверена, что сможет сдержать.
Ночью Вера проснулась от плача.
Тихого, приглушённого — из-за стены. Детского.
Она лежала, слушала. Плач не прекращался — тонкий, жалобный, безнадёжный.
Вера встала. Вышла в коридор. Прислушалась.
Звук шёл из детской — той, маленькой.
Она толкнула дверь.
Ванька. Сидел на кровати, зажав рот ладошкой, чтобы не шуметь. Слёзы текли по щекам, плечи тряслись.
— Ваня, — Вера села рядом. — Что случилось?
Он посмотрел на неё — глаза мокрые, несчастные.
— Мне приснилось... — всхлип. — Что папа тоже уехал. Как мама. И мы остались одни.
Сердце сжалось.
— Папа никуда не уедет.
— А мама уехала. Папа сказал — на небо. Но она не возвращается. — Снова всхлип. — Почему она не возвращается?
Что сказать? Какие слова найти для четырёхлетнего ребёнка, который не понимает, что такое смерть, но уже знает, что такое потеря?
Вера не знала. Она не умела разговаривать с детьми. Она вообще не понимала детей. Боялась их — этой их беззащитности, этой способности привязываться так легко и так полно.
Но Ванька плакал. И она — единственная, кто сейчас мог его услышать.
— Иди сюда, — она протянула руки.
Он прижался к ней — маленький, тёплый, мокрый от слёз. Пах молоком и чем-то детским, неопределимым.
— Мама тебя любит, — сказала Вера. Горло перехватило. — Даже если она далеко. Она смотрит на тебя. И папа никуда не денется. И Митя. И Полина. Вы — семья. Семья не бросает.
Она говорила это — и слышала фальшь в собственных словах. Потому что знала: семьи бросают. Ещё как бросают. Её бросили. Дважды.
Но Ванька не знал. Ванька верил. Ванька прижимался к ней, и плечи его постепенно переставали трястись.
— А ты? — спросил он сонно. — Ты тоже не уедешь?
— Я... — Вера запнулась.
— Останься. Пожалуйста. Ты хорошая.
Он не видел её лица. Не видел, как дрогнули губы. Как защипало в глазах.
— Спи, — сказала она. — Спи, маленький.
Через несколько минут он засопел — ровно, спокойно. Вера осторожно уложила его, накрыла одеялом.
И увидела — в дверях стоял Егор.
Молча. Смотрел.
Их глаза встретились. В его взгляде что-то изменилось — она не могла понять, что именно. Как будто стена дала трещину.
Он кивнул. Коротко. И ушёл.
Вера осталась сидеть на краю Ванькиной кровати.
За окном начинало светать.