— Мам, она просто невыносима! Ну честное слово, я так больше не могу.
Антонина Николаевна замерла, и спицы с недовязанным крошечным носочком цвета топлёного молока безвольно легли на колени. Вечерняя тишина в её маленькой квартире, такая уютная и привычная, лопнула от этого звонкого, до боли знакомого голоса в трубке. Голос звенел от обиды, от праведного негодования тридцатилетнего мальчика, который уже год был женат на Ане, чудесной, тихой девочке, которую Антонина Николаевна успела полюбить. У Павла был свой дом, своя семья, и через три месяца должен был появиться на свет его собственный ребёнок. Но звонил он по-прежнему маме. С той же самой интонацией, с какой в пятом классе жаловался на учительницу по математике, которая «к нему придирается».
Всю его жизнь Антонина Николаевна была его личным спасательным кругом. Он с энтузиазмом брался за дела и так же легко их бросал при первой же трудности. Однажды он решил открыть свою кофейню. Сколько было планов, разговоров! А потом оказалось, что нужно получать разрешения, договариваться с поставщиками, вставать в шесть утра. Через месяц он просто перестал брать трубку от арендодателя, а разгребать долги и неловкие разговоры пришлось, конечно, ей. Она всё уладила. Она всегда всё улаживала. И каждый раз, вытаскивая его из очередной им же созданной ямы, она твердила себе как мантру: «Ну вот сейчас, вот теперь-то он точно повзрослеет». Она искренне верила в это, потому что не верить было слишком страшно. А он, её Павлик, её единственный, любимый сын, так и не взрослел. Он просто усвоил главный урок: зачем барахтаться, если мама всё равно вытащит?
И вот он звонил снова. Проблема была посерьёзнее прогоревшей кофейни. Теперь его «трудность» носила имя Аня. Его беременная жена.
— Что случилось, сынок? — её голос прозвучал спокойнее, чем она себя чувствовала.
Он заговорил быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами. О том, что Аня стала совершенно другой. Нервной, плаксивой. Что её всё раздражает.
— Понимаешь, она как будто специально меня изводит! Я прихожу домой, хочу отдохнуть, а там… там вечное недовольство. Я купил не тот хлеб — трагедия. Повесил полотенце не на тот крючок — скандал. Она требует внимания, как будто я не работаю целыми днями, как будто мне самому не тяжело!
Антонина слушала, и вязание казалось ледяным в её руках. Она слышала не слова, нет. Она слышала музыку. Мелодию, знакомую до последней фальшивой нотки. Это была ария детского эгоизма. Он не говорил о женщине, которая носит под сердцем его ребёнка, тело которой перестраивается, гормоны бушуют. Он говорил о себе. О том, что его личный, такой драгоценный комфорт нарушен. Что мир, который так долго вращался исключительно вокруг него, вдруг позволил себе сместить центр тяжести. Это был не разговор взрослого мужчины, мужа. Это был очередной побег от реальности в уютный кокон маминой жалости.
Она глубоко вздохнула. Вслух сказала лишь:
— Паша, ей сейчас очень тяжело. Постарайся быть терпимее, она же не со зла.
Но внутри, там, где всегда поднималась волна безусловной материнской любви и готовности помочь, на этот раз был штиль. Холодный, неприятный штиль. И на этой глади проступило уродливое слово. Дежавю.
Прошла неделя. Неделя тягучей, напряжённой тишины. Звонок раздался снова. Антонина Николаевна как раз задремала в кресле перед телевизором, где шёл какой-то старый фильм. Резкий звук заставил её вздрогнуть. Сердце заколотилось. Она знала, кто это.
— Мам, я уехал.
Голос был приглушённым, но в нём слышались нотки мальчишеского вызова. Словно он не сбежал от беременной жены, а совершил какой-то отчаянный, героический поступок.
— Куда уехал, Паша?
— К Витьке. На пару дней. Просто… ну, чтобы подумать. Дома дышать невозможно, сплошное напряжение. Пусть она тоже остынет, подумает над своим поведением. Тут хоть спокойно, мам. Пиво, футбол. Никто мозг не выносит.
Антонина села на край кровати, ком подступил к горлу. Она ясно представила эту картину: прокуренная кухня его вечно холостого друга Витьки, бутылки на столе, громкий смех. И он, её сын, чувствует себя свободным героем, вырвавшимся из «семейной тюрьмы». А в это самое время, в их светлой, уютной квартире, которую они с такой любовью обставляли, осталась одна Аня. Беременная. Ждёт его. Может быть, смотрит на снимок УЗИ, прикреплённый магнитиком к холодильнику. Ей стало так невыносимо больно за эту девочку, так стыдно за собственного сына. Он ведь даже не пытается найти решение. Он ищет оправдание своему бегству. И он ждёт. Ждёт, что она, его мать, сейчас скажет: «Правильно, сынок, отдохни. Я ей позвоню, я поговорю с ней, я всё улажу».
Но она молчала.
— Мам? Ты слышишь меня? — в его голосе проскользнуло привычное нетерпение. Он не привык ждать.
— Слышу, Паша.
Раздражение, зародившееся в ней неделю назад, медленно превращалось в холодную ярость. Это было незнакомое, страшное чувство. Она смотрела на его жизнь со стороны и видела не мужчину, не будущего отца, а капризного подростка, который сбежал из дома, потому что ему запретили играть в компьютерные игры. Ей хотелось кричать, трясти его, заставить посмотреть на себя со стороны.
Но она лишь произнесла тихо, почти шёпотом:
— Твоя жена носит твоего ребёнка. Ей нельзя нервничать.
Он фыркнул в трубку.
— Вот именно! А она только это и делает. Ладно, мам, я спать. Позвоню завтра.
Короткие гудки. Он повесил трубку. А Антонина Николаевна ещё долго сидела в темноте, глядя в чёрное окно.
Он не позвонил. Он приехал. Вечером, через два дня. Настойчивый, требовательный звонок в дверь заставил её вздрогнуть. На пороге стоял Павел. С большой спортивной сумкой у ног. Мятый, небритый, с кругами под глазами, но… с каким-то до тошноты самодовольным выражением на лице. Словно странствующий рыцарь, вернувшийся из тяжёлого похода и ожидающий почестей.
— Всё, мам. Я больше не могу. Я домой, — он шагнул было через порог.
— Подожди.
Она не сдвинулась с места, загораживая ему проход. Впервые за тридцать лет она не распахнула перед ним двери. Он удивлённо, почти растерянно посмотрел на неё.
— Ты чего? Пусти, я устал.
— Твой дом там, Паша. С твоей женой.
Он криво, зло усмехнулся.
— Да какой это дом… И какая она жена… Она невменяемая. Я, наверное, на развод подам. Серьёзно. Зачем мне всё это? Нервотрёпка эта бесконечная. Я для неё просто кошелек и… ну, я не знаю. А я же тоже человек, я хочу покоя!
Антонина Николаевна испугалась. Но не за то, что её сын разведётся. Не за то, что ему будет одиноко или плохо. Она до ужаса, до дрожи в коленях испугалась за то, каким человеком он стал. За то, кого она сама, своими руками, своей слепой любовью вырастила. Безответственного, инфантильного труса, готового растоптать свою семью, бросить беременную жену, потому что ему, видите ли, стало «напряжно».
Она вдруг осознала с беспощадной ясностью: это я. Я его таким сделала. Каждой решённой за него проблемой, каждым подстеленным куском соломки я лишала его силы.
Её внутренний монолог был коротким и страшным, как приговор. "Если сейчас впущу — он не вырастет. Никогда. Это конец. Для него. Для его ребёнка. Для Ани. И для меня".
Она смотрела на его лицо, на эти родные до каждой морщинки черты, и видела перед собой чужого, пустого человека.
Она сделала крошечный шаг назад и медленно, с усилием, потянула дверь на себя. Щёлкнул первый замок. Потом второй. Звуки были оглушительными в тишине подъезда. Она слышала его растерянное дыхание с той стороны. Он ждал. Наверное, думал, что это какая-то злая шутка.
— Мам! Ты чего? Открой! Мам!
Она не ответила. Она просто стояла, вцепившись в дверную ручку, и плакала. Беззвучно, без всхлипов. Слёзы текли по щекам, по губам, капали на старый домашний халат. Это были самые горькие, самые очищающие слёзы в её жизни.
Через несколько бесконечных минут она услышала, как он выругался, пнул сумку и зашагал прочь по лестнице.
Началась неделя тишины. Самая длинная и страшная неделя в её жизни. Телефон на кухонном столе превратился в молчаливого, зловещего идола. Она обходила его стороной, но взгляд её постоянно возвращался к тёмному экрану. Каждую минуту она ждала звонка. И каждую минуту боялась его. А что, если он не справится? Что, если натворит глупостей? Рука сама тянулась к номеру, она уже видела на экране его фотографию, но в последний момент одёргивала себя. Нет. Нельзя. Она дала себе слово. Еда казалась безвкусной, фильмы на экране — бессмысленным мельтешением картинок. Она жила в вязком, сером тумане тревоги.
Ночи были хуже всего. Во сне она снова и снова видела его маленьким. Вот он стоит посреди комнаты в своей школьной форме, а на пиджаке оторвана пуговица. Он смотрит на неё своими огромными детскими глазами, полными слёз, и молча протягивает пиджак. «Мам, пришей, пожалуйста». Она во сне тянется за иголкой, чувствуя привычную волну нежности и желания немедленно всё исправить… и просыпается в холодном поту, с колотящимся сердцем.
Чувство вины было почти физическим. Как она могла? Выставить собственного сына за дверь? Она же мать! Но потом приходила злая, отрезвляющая ясность. Пуговицу пришить легко. А как пришить ему совесть? Как пришить ему ответственность? Эту пуговицу он должен найти и пришить сам. Даже если исколет все пальцы в кровь. Она встала, подошла к окну. Утро было серым и безрадостным. Но она снова не позвонила.
Сообщение пришло на восьмой день. Коротко звякнул телефон. Не от Павла. От Ани. Антонина увидела её имя на экране, и у неё замерло сердце. Она открывала сообщение дрожащими пальцами, готовясь к худшему. К упрёкам, жалобам, мольбам о помощи.
Но там было всего несколько слов. Простых, будничных. «Антонина Николаевна, здравствуйте. У нас всё хорошо. Павел собирает детскую кроватку».
И всё. Никаких жалоб. Никаких «спасибо, что образумили его». Просто жизнь, которая продолжается.
Антонина перечитала это короткое сообщение раз десять, двадцать. Он вернулся. Сам. Он не звонил ей. Не просил помощи. Не искал обходных путей. Он просто пошёл домой. К своей жене. И собирает кроватку. Этот простой, бытовой образ — мужчина с отвёрткой, сосредоточенно склонившийся над разбросанными деталями будущего уюта, — сказал ей больше, чем могли бы сказать тысячи слов. Он строит. Сам. Своими руками.
Она положила телефон на стол. Впервые за тридцать лет её сын принял решение сам. Правильное решение. Не потому, что мама сказала. А потому, что по-другому было нельзя.