— Наташа, ну ты посмотри на свои руки! Это же не кожа, это… я даже не знаю, кирза какая-то! Вот у Жанночки — бархат. Настоящий шёлк. Потому что женщина должна себя беречь, украшать собой мир, а не в грядках по локоть ковыряться, как крот-пенсионер.
Елизавета Семёновна картинно вздохнула, поправила соломенную шляпку и отпила лимонад из запотевшего бокала. Она сидела в плетёном кресле, словно королева в изгнании, обозревая свои дачные владения. Вокруг жужжали осы, пахло перезрелыми яблоками и дымком.
Наталья, та самая обладательница «кирзовых» рук, молча перевернула шампуры. Жар от мангала бил в лицо, пот тёк по вискам, щипал глаза. Ей хотелось ответить. Сказать, что этот маринад она делала с пяти утра, что грядки сами себя не прополют и что «бархатная» Жанночка за весь день палец о палец не ударила. Даже хлеб порезать не соизволила — маникюр же. Свежий, гель-лак, цвет «пыльная роза», три тысячи рублей.
Но Наталья промолчала. Привычка. Десять лет брака с Виктором приучили её: спорить с Елизаветой Семёновной — себе дороже. Проще кивнуть, улыбнуться и сделать по-своему. Или просто сделать.
— Жанночка, детка, тебе не дует? — свекровь переключила внимание на младшую невестку, которая возлежала на шезлонге с телефоном, лениво листая ленту соцсетей.
— Всё супер, Елизавета Семёновна, — протянула Жанна, не отрывая взгляда от экрана. — Я тут такой рецепт смузи нашла! Надо будет как-нибудь попробовать. Там семена чиа и кокосовое молоко.
— Вот! — Елизавета Семёновна подняла палец вверх, обращаясь к небу и Наталье одновременно. — Стремление к новому! Эстетика! А у нас что? Опять шашлык с уксусом? Наташа, ты безнадёжно застряла в прошлом веке.
Виктор, муж Натальи, сидел на крыльце и крутил в руках шампур, проверяя готовность. Он бросил на жену виноватый взгляд, но, как обычно, промолчал. Стас, муж Жанны, вообще где-то бродил с пивом, наслаждаясь жизнью. Удобно быть младшим любимым сыном — никаких тебе ожиданий, одни восторги.
— Мясо готово, — глухо сказала Наталья, снимая тяжёлые шампуры.
Обед прошёл как обычно. Елизавета Семёновна ковыряла свинину вилкой, демонстративно отрезая жир и складывая его на край тарелки горкой укора. Жанна съела один кусочек, заявив, что она «на интервальном», и тут же получила порцию восхищения за силу воли. Наталья ела молча, чувствуя, как кусок не лезет в горло.
Всё изменилось через час.
Елизавета Семёновна, разгорячённая собственной значимостью и бокалом наливки, решила преподать мастер-класс.
— Жанна, пойдем, я покажу тебе, как правильно срезать гортензии, чтобы они стояли неделю, — она величественно поднялась. — Наташа, ты посуду пока собери.
Свекровь порхала по дорожке к кустам, оглядываясь, идёт ли за ней любимая невестка. Жанна плелась сзади, зевая в кулачок.
— Главное, деточка, это угол среза и… Ой!
Каблук Елизаветы Семёновны попал в щель между плитками. Нога подвернулась с мерзким, сухим хрустом. Свекровь взмахнула руками, как подбитая птица, и с воплем рухнула прямо в куст крыжовника.
Крик стоял такой, что собаки в соседнем посёлке завыли.
В больнице, пока Елизавету Семёновну оформляли, семья сидела в коридоре. Стас нервно тряс ногой, Жанна гуглила «как снять стресс», Виктор смотрел в стену.
И тут у Натальи зазвонил телефон.
Она отошла к окну. Разговор длился минуты три. Когда она вернулась, лицо её было странным — смесь испуга и решимости.
— Что там? — спросил Виктор.
— Шеф звонил. Меня утверждают руководителем филиала. Но нужно ехать в Новосибирск. На полтора месяца. Запуск проекта, обучение персонала. Вылет послезавтра.
Повисла тишина. Жанна оторвалась от телефона.
— В смысле? — первым подал голос Стас. — Какой Новосибирск? А мать? Ей же уход нужен будет. Круглосуточный. Горшки выносить, бульоны варить.
— Вот именно, — подхватила Жанна, округлив глаза. — Наташ, ну ты же понимаешь… Карьера — это хорошо, но семья важнее. Тем более, у тебя опыт есть, ты ж за бабушкой своей ухаживала. А я… я крови боюсь!
Дверь палаты открылась, и на каталке вывезли загипсованную по самое бедро Елизавету Семёновну.
— Что вы тут шепчетесь? Наташа, запиши, что врач сказал купить. И подушки мне дома поменяй, на этих спать невозможно будет.
Наталья набрала воздуха в грудь, собираясь сказать то, что, скорее всего, поставит крест на её отношениях с роднёй. Но её опередил Виктор.
Он встал, подошёл к жене и взял её за руку. Крепко так сжал, до боли.
— Мама, — сказал он громко. — Наташа послезавтра улетает в командировку. Это её шанс, она к этому пять лет шла.
Елизавета Семёновна попыталась приподняться, глаза её расширились:
— Куда?! А я? Кто за мной ухаживать будет? Витя, ты в своем уме?
— У тебя есть две невестки, мам, — жёстко отрезал Виктор. В его голосе вдруг прозвенел металл, которого никто раньше не слышал. — Наташа пахала на нас всех годами. Теперь её очередь жить. А с тобой побудет Жанна. Она не работает, время есть.
Жанна поперхнулась воздухом:
— Я?! Но я же… у меня курсы по астрологии! И блог! Мне нужен контент!
— Вот и будет тебе контент, — буркнул Стас, который вдруг понял, что спорить со старшим братом сейчас не стоит. — «Будни милосердия». Подписчики обрыдаются от умиления.
Наталья уехала. Квартира Елизаветы Семёновны превратилась в поле боя, где одна сторона была обездвижена, а вторая — катастрофически некомпетентна.
Первые три дня прошли под эгидой доставки еды. Жанна решила, что стоять у плиты — это насилие над личностью.
— Жанночка, детка, у меня изжога от этой пиццы, — жалобно простонала Елизавета Семёновна на третий вечер. В животе у неё урчало так, что слышно было в соседней комнате. — Сварила бы супчику. Куриного, с лапшичкой, как Наташа делает.
Жанна, сидевшая в кресле с ноутбуком, закатила глаза. Елизавета Семёновна этого не видела, но почувствовала по тяжёлому вздоху.
— Елизавета Семёновна, ну какой суп? Курицу надо мыть, резать, это всё так долго… Я вам заказала том-ям, попросила без острого. Это же высокая кухня!
Том-ям оказался всё-таки острым. Свекровь провела ночь в мучениях, пытаясь докричаться до Жанны, чтобы та подала воды. Но Жанна спала в наушниках — у неё была медитация перед сном.
На пятое утро случился «туалетный кризис».
Дойти до санузла с такой ногой было нереально. Нужно было судно. Наталья перед отъездом купила специальное, удобное, пластиковое.
— Жанна… — позвала Елизавета Семёновна. Голос её дрожал. Ей было стыдно. Она, властная женщина, всегда безупречная, должна просить об этом. — Жанна, мне нужно… ну, ты понимаешь.
Жанна вошла в комнату, зажав нос надушенным платком.
— Ой, фу… Елизавета Семёновна, ну вы же можете потерпеть? Я сейчас Стасику позвоню, пусть он приедет и поможет.
— Стас на работе! — рявкнула свекровь. — Жанна, не будь идиоткой! Подай судно!
Жанна брала этот кусок пластика двумя пальцами, с таким выражением лица, будто ей предложили съесть дохлую крысу. Елизавета Семёновна плакала. От унижения, от боли в ноге, от того, что её любимая невестка, её «солнышко», смотрела на неё как на биологические отходы.
Неделя вторая. Квартира начала зарастать грязью.
Наталья всегда убиралась незаметно. Просто раз — и чисто. Жанна же считала, что пыль лежит — и пусть лежит, она никому не мешает. Полы липли, в раковине горой громоздилась посуда.
— Жанна, проветри комнату, душно же, — просила Елизавета Семёновна.
— Ой, там сквозняк, я простужусь, — отмахивалась та, валяясь на диване свекрови и болтая с подружкой по видеосвязи.
Елизавета Семёновна лежала и слушала. Слух у неё, вопреки возрасту, был отменный.
— …Да ты не представляешь! — вещала Жанна в телефон. — Это ад какой-то. Она ноет и ноет. То подушка не так, то воды дай. Старая карга. Реально, Ленка, я уже жду, когда этот гипс снимут, сил моих нет. Вонь эта старческая… Да, прикинь? А та, вторая, свалила в Новосибирск, умная самая. Скинула на меня этот балласт.
«Старая карга». «Балласт». «Вонь».
Елизавета Семеновна посмотрела на свои руки. Ухоженные, с маникюром, но уже покрытые пигментными пятнами. Она вспомнила руки Натальи. Красные, обветренные, с короткими ногтями. Руки, которые десять лет мыли, скребли, готовили, гладили рубашки её сыну, меняли ей самой компрессы, когда скакало давление.
Она вспомнила, как Наталья молча перемывала посуду после гостей, пока Жанна показывала всем фото с отпуска. Как Наталья привозила продукты. Как Наталья помнила, какие таблетки от сердца нужно пить, а какие — от желудка.
«Кирзовые руки», — пронеслось в голове. — «Золотые они. А я… дура старая».
Через три недели у Елизаветы Семёновны поднялась температура. Нога горела под гипсом, казалось, что там развели костёр. Она металась по подушке, пересохшие губы шептали одно слово: «Пить».
Жанны не было. Она ушла «на ноготочки». Сказала: «Я быстро, час туда, час обратно». Её не было уже четыре часа. Телефон свекрови лежал на комоде, в трёх метрах. Недосягаемый, как Эверест.
Боль становилась невыносимой. Елизавета Семёновна попыталась сползти с кровати, чтобы добраться до бутылки с водой, стоящей на полу. Рывок, вспышка боли в ноге — и она упала на ковёр.
Темнота.
Очнулась она от того, что кто-то влажной прохладной тряпкой протирал ей лицо. Запахло чем-то родным. Мятой? Ромашкой?
— Тихо, тихо, Елизавета Семёновна. Не дёргайтесь.
Она открыла глаза. Над ней склонилась Наталья. Уставшая, с тёмными кругами под глазами, в дорожной одежде.
— Наташа? — прохрипела свекровь. — Ты же… в Новосибирске.
— Прилетела, — коротко бросила Наталья.
Наталья уложила её обратно, поправила одеяло. Движения её были точными, уверенными. Никакой брезгливости.
— Нога болит? Сейчас обезболивающее сделаю. Потерпите.
Через десять минут Елизавета Семёновна лежала на чистых простынях (Наталья успела перестелить молниеносно). На тумбочке дымился чай с лимоном. В комнате было свежо — окно открыто.
А на кухне гремела посуда. Наталья выгребала завалы.
Дверь хлопнула. Появилась Жанна. Впорхнула, благоухая салоном красоты, с новыми, ярко-алыми ногтями.
— Ой, а что дверь открыта? — звонко спросила она. — Елизавета Семёновна, я тут в пробку попала, представляете? Такой кошмар…
Она застыла на пороге спальни, увидев Наталью.
— О… Наташка? А ты чего тут? Вернулась? Ой, как здорово! Слушай, ты тогда доделай тут всё, а то я так устала, мне ещё сторис монтировать…
Жанна даже не заметила, в каком состоянии свекровь. Для неё всё вернулось на круги своя: прислуга приехала, королева может отдыхать.
— Жанна, — голос Елизаветы Семёновны прозвучал тихо, но так жутко, что обе невестки замерли.
Свекровь с трудом приподнялась на локтях. Её седые волосы были растрёпаны, но взгляд сверлил дырку в лбу младшей невестки.
— Пошла вон, — сказала она.
— Что? — Жанна глупо моргнула. — В смысле?
— Вон отсюда. И ключи на тумбочку положи. Чтобы ноги твоей «бархатной» здесь больше не было. Ни сегодня, ни завтра.
Жанна вспыхнула, как спичка.
— Ах так?! Да пожалуйста! Больно надо в этом гадюшнике сидеть! Стас был прав, маразм у вас крепчает!
Она швырнула связку ключей на пол и вылетела из квартиры, громко хлопнув дверью.
Наступила тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене и гудят машины за окном.
Наталья подняла ключи, положила их на комод и вернулась к протиранию пыли. Спина её была прямой, напряжённой. Она ждала. Ждала, что сейчас свекровь начнёт её отчитывать за то, что «довела девочку», или начнёт плакать.
Но Елизавета Семёновна молчала долго. Она смотрела на спину старшей невестки. На простую футболку, на джинсы, на собранные в пучок волосы.
— Наташа, — позвала она.
Наталья обернулась. Взгляд настороженный, готовый к обороне.
— Прости меня, — сказала она. Не глядя в глаза, глядя куда-то в сторону окна. — Я дура старая. Слепая была. На фантики велась, а конфету не видела.
Наталья замерла. Она десять лет ждала хоть какого-то одобрения. Но сейчас, слыша эти слова, она не почувствовала триумфа.
— Не надо, Елизавета Семёновна, — тихо сказала она. — Давайте без драм. Мы просто семья. Какая есть.
— Нет, не просто, — свекровь всё-таки посмотрела на неё. В глазах стояли слёзы, настоящие, не картинные. — Ты этот проект в Новосибирске… не бросай. Я найму сиделку. Деньги есть, я копила. Хватит на тебе ездить. У тебя руки… — она запнулась, подбирая слово. — У тебя руки надёжные. Самые красивые руки.
Через месяц Елизавета Семёновна уже ковыляла на костылях. Она сама научилась заказывать доставку продуктов (не готовой еды, а нормальных продуктов) и даже освоила посудомойку, которую раньше презирала.
Жанна пыталась наладить контакт через Стаса, когда узнала, что свекровь собирается переписать дачу. Но Елизавета Семёновна была непреклонна. Дача теперь официально принадлежала Наталье. «За вредность производства», — как пошутил Виктор.
А на следующих семейных посиделках, уже осенью, Елизавета Семёновна сидела в кресле, укрытая пледом. Когда Наталья подошла к мангалу, свекровь вдруг стукнула тростью по полу.
— Витя! Стас! А ну встали!
Сыновья подскочили.
— Мать, ты чего?
— Встали и пошли к мангалу. Наташа, отдай им шампуры. Иди сюда, сядь. Я тебе чай налила, с мелиссой.
Наталья растерянно посмотрела на мужа, потом на свекровь.
— Иди-иди, — подмигнула Елизавета Семёновна. — А то у тебя маникюр испортится. Я тебя, кстати, записала к своему мастеру на среду. Отказы не принимаются.
Наталья села в кресло, взяла горячую чашку и расслабленно откинулась на спинку. Солнце садилось, пахло дымком и опавшими листьями. И этот запах больше не казался запахом тяжёлой работы. Он пах покоем.
А Жанны на даче не было. У неё, кажется, открылся очередной творческий кризис. Но это уже никого не волновало.