Рассказ из книги "Байки Павлычева"
Мой двоюродный брат Гена Юдин – настоящая живая легенда: с ним случались невероятные происшествия, и он умел превращать будни в поток неординарных событий. Если бы про Гену снимали кино, получилось бы нечто среднее между «Титаником» и «Весёлыми ребятами».
Начнём с того, что Гена был единственным из моих братьев, кто умел играть на баяне. На гармошке-то я сам научился – ну там, «Калинку» вытянуть и одноклассников на вечере потешить. А вот баян – это уже инструмент посерьёзнее, он сразу не давался. Гена мне терпеливо показывал, на какие кнопки давить и как меха растягивать. Но, честно говоря, после его уроков меха скрипели, а пальцы плохо попадали на нужные кнопки. Я долго оставался в недоумении, пока природный слух и интуиция не вернули мне уверенность.
Жизнь с Геной обошлась сурово. После школы он поступил в Ленинградское мореходное училище. Полтора года отучился, и тут судьба решила пошалить: однажды на учениях его волной смыло за борт. Осень, вода ледяная – холоднее, чем взгляд бабушки Парасковьи, когда приходишь к ней после гулянки оживляться брусничной водой. Гена простыл, подхватил туберкулёз и из бравого моряка вмиг превратился в «негодного к службе». Его списали.
Но не беда! Жизнь, она ведь как баян: если одна кнопка запала, на остальных ещё играть можно. И не менее лихо! Гена переформатировался быстрее, чем мы ожидали. Он окончил Ярославский технологический институт и распределился работать в Уфу – а точнее, в славный град Черниковск. Видимо, решил: «Если не покорилось свинцово-серое Балтийское море, то почему бы не обуздать чёрные волны башкирской нефтянки!»
Когда Гена жил в Ярославле, он частенько захаживал к нам в гости. Не просто так, а с инспекцией: нет-нет да и поинтересуется моей учёбой.
– Ну-ка дай свой дневник, – не просил, а прямо-таки требовал он.
Я подавал. А там – колы да двойки по черчению. Гена удивлённо разглядывал оценки и беззвучно шевелил губами. «Вас ждёт разочарование», – читалось по ним.
– Исправляй, – цедил он сквозь зубы и с презрением швырял в меня моим же дневником.
В такие моменты я чувствовал себя, мягко говоря, неуютно. Как будто меня отчитывает не брат, а суровый штурмовик Чеботаренко в полном боевом облачении. Брата я любил. Он был правильным парнем, и мне перед ним было стыдно. В те секунды фантазия шла вразнос: казалось, что Гена выхватит циркуль, долбанёт иглой в мой лоб, а грифель медленно начертит на коже круг, в котором, как в волшебном зеркале, проступят все мои промахи, ошибки и необходимые пункты исправления.
Со временем я подтянул оценки. Гена брал мой дневник, удовлетворённо кивал и больше им не швырялся. Хоть бы похвалил, что ли! Но, видимо, его «Неплохо» было высшей степенью одобрения – будто мне вручали медаль «За выживание в океане двоек».
Когда я оканчивал институт, перед защитой должно было состояться распределение. Приехал Гена.
– Ты подумал, где будешь работать? – спросил он, глядя на меня так, будто я – сложный инженерный проект, который нужно срочно доработать.
– Нет ещё, не думал. Может, ты что подскажешь?
– Ну, есть ещё время, подумаю, подскажу, – ответил он, будто взвешивая все «за» и «против».
Через какое-то время приехал снова.
– Ну что, определился?
– Да я ждал, что ты скажешь, – говорю.
– Можно, конечно, и к нам на работу, но не советую… – протянул Гена, неспешно расхаживая по комнате.
Потом резко остановился, провёл ладонью по горлу и выдал:
– В Салавате строится огромный комбинат. Там во как люди нужны! – И добавил, глядя на меня с воодушевлением первооткрывателя: – Езжай туда. Если не сложится, приедешь ко мне в Уфу.
Вот так Гена – человек, который пережил морскую катастрофу, туберкулёз и моё черчение – стал моим личным навигатором в мире взрослой жизни.