Я проснулся, не понимая, где я и что со мной. Со всех сторон меня окружала темнота. Я даже подумал, что ослеп и больше никогда ничего не увижу. Но сквозь прореху в крыше просочился свет. Лунный. Серебристый.
Я не ослеп.
Проступили очертания стола, стула и койки. Единственное окно щерилось остатками стекла. Серо-зелёная, полосатая дорожка (в точности, как у моей бабули) вела к двери. На стене висели часы с кукушкой. Старинные. Потрескавшиеся от времени. Замершие.
Мёртвые часы в мёртвом месте?
На талии болталась верёвка, конец её был оборван. В голове замелькали воспоминания.
И я понял, что больше не будет так, как прежде. То, что было до, останется по ту сторону. Я горько рассмеялся и поднялся на ноги. Скрипнули половицы. Сквозняк лизнул затылок. За спиной кто-то шумно вздохнул.
Я не один здесь.
Обернулся. Сгусток темноты принял очертания человека. Я замер. И он тоже. У него не было глаз, но он смотрел на меня. Я это знал. Мне хотелось спросить кто он или что. Но язык одеревенел и не слушался…
***
Меня вырастила бабуля со стороны отца. Я не помнил родителей. Совсем. Они были для меня незнакомцами на фотографиях в старом семейном альбоме. Мама, светловолосая, большеглазая, тоненькая, как тростинка. Отец, коренастый, крепкий парень с тяжёлым взглядом исподлобья. Я был похож и на него, и на неё: крепкий и коренастый, как отец, большеглазый, как мама. Они были молодыми и безбашенными, когда зачали меня — так сказала бабуля, когда я подрос. Если честно, то мне было всё равно. Я не испытывал к ним ни любви, ни ненависти. Они были чужаками, подарившими мне жизнь и тут же из неё исчезнувшими. Они разбились на байке почти сразу же после моего рождения. Пару раз в год мы с бабулей навещали их могилы. Родители лежали рядышком, под одной оградкой, вечно молодые и вечно пьяные. Бабуля выкашивала сорняки с их могилок, наводила порядок, наливала водки в стопки, клала конфеты в блюдца, посыпала крупу и пускала слезу. Я же стоял рядом, молчал и сопел. Я не любил кладбище. Кресты и памятники вызывали дрожь. Тишина угнетала. Хотелось как можно скорей покинуть обитель мёртвых, вернуться в мир живых.
Мы с бабулей жили в небольшом посёлке. У нас был свой дом с маленьким участком, где бабуля выращивала укроп, лук, петрушку, цветочки и прочую лабуду. В огороде стояла черёмуха, на которой я проводил большую часть лета, поедая спелые и не очень ягоды. Ещё были качели, старые и скрипучие. На них я раскачивался так высоко, что захватывало дух. В сарае стоял байк отца, проржавевший, но всё равно жутко крутой. Именно на нём разбились отец и мама, напившись в хлам на какой-то байкерской тусовке в соседнем городке. Бабуля так и не стала продавать байк, хоть ей и предлагали за него хорошую цену дружки отца.
— Пусть этот монстр сидит в сарае, целее будете, охломоны, — говорила бабуля. Я висел на её руке, мелкий и пучеглазый, и глазел на довольно свирепых на вид парней в банданах и кожаных косухах.
Охломоны кивали. Они уважали решение матери «Волка». Да, погоняло моего отца было «Волк». Может, из-за желтовато-карих глаз. Может, из-за татуировки на плече. Отцу навсегда осталось восемнадцать, маме девятнадцать. Молодые, красивые, безбашенные — наверно, они торопились жить, предчувствуя свою раннюю смерть. Их дружки-охломоны повзрослели, женились, родили детей, оставили байки в прошлом. А отец и мать канули в небытие, оставив после себя в этом мире только меня.
Я рос, а байк отца гнил в сарае среди лопат, граблей и прочего огородно-садового инвентаря. Иногда меня тянуло посмотреть на старый, ржавый мотоцикл, помечтать, представляя себя несущемся на нём на бешеной скорости по трассе, в шлеме, в кожаной косухе, крутым и красивым. Но гонки были только в мечтах. Байк давно был не на ходу. По крайней мере, так говорила бабуля. Проверять её слова мне не хотелось. Всё-таки я немного побаивался этого железного зверя.
У меня было два друга, Витька и Игорёк. Два лучших друга, которым я мог рассказать всё то, чем не мог поделиться с бабулей. Мы учились в одном классе и были не разлей вода.
Витьку растила мать, его отца убили какие-то нарки, когда та была ещё беременной. Витька, в отличии от меня, боготворил своего отца и любил отчаянной сыновьей любовью. «Мой батя сказал бы то, мой батя сделал бы это…» — гордо говорил он при каждом удобном случае. Витька часто показывал старое, потёртое фото, которым он дорожил и которое бережно хранил. Надо сказать, Витька чертовски походил на своего батю, такой же худой и длинный, курносый и рыжий.
Игорёк рос в полной семье. Его родители перебивались случайными заработками и бухали едва ли не каждый день. Иногда поколачивали Игорька и сестрёнку Веронику, которая была младше его на год. Игорёк ненавидел родителей. «Чтоб им водка поперёк горла встала…» — ругался он, растирая по щекам злые слёзы. Но идти в соцопеку не спешил, понимая, что жизнь в детдоме куда хуже, чем в родном, пусть и далеко не идеальном, доме. Игорёк мечтал выучиться, уехать из посёлка, забрав с собой сестру, и позабыть своё детство, как страшный сон.
Вероника слишком маленькая для своего возраста, тоненькая, болезненного вида всегда таскалась с нами. Её присутствие нисколько не смущало, она была приложением к Игорьку, его вечным хвостом. Вероника почти всегда молчала, а если и говорила, то заикаясь. Слова будто застревали у неё в горле. Она давилась ими, краснела от усилий и в итоге замолкала, потупив взгляд. Мы это понимали и принимали её такой, какая есть, ведь она была сестрой Игорька. И поэтому любой, кто обидел её, имел дело с нами.
Лето, когда наша жизнь изменилась, выдалось жарким. Нам троим уже шёл шестнадцатый год, но детство до сих пор играло в задницах. Детство, когда хочется приключений. Мы слонялись по самым злачным местам нашего посёлка в поиске неприятностей. Лазали по крышам заброшек, что были на пустыре, рискуя сломать шеи. Тёрлись возле бара, где ошивались нарки, алкаши и прочие маргиналы. Что мы искали? Наверно, адреналина… сейчас уже сложно сказать…
За пустырём, поросшим выжженной солнцем травой, простиралась тайга, многие километры вечнозелёного, хвойного леса, который манил как можно скорей исследовать его. В этом лесу пропали без вести несколько человек за последний год. Только два изуродованных, поеденных зверьём тела отдала тайга. Люди грешили на свихнувшегося отшельника, грешили на сбежавшего с зоны урку. Думали и на ведьму таёжную, о которой судачили старожилы. Сваливали и вовсе на дух самой тайги, что разгневался на людей, уничтожающих его детей, хвойных великанов. Менты для очистки совести и для рапорта сделали вид, что расследуют дело. Но их работа ни к чему не привела. Убийцу не нашли, других тел тоже. Дело о пропавших в тайге повисло глухарём.
Бабуля, видя проявляющиеся во мне папашины гены приключений, твердила, чтобы я не думал соваться в лес, твердила, что там опасно.
— Сгинешь, Мишка, как родители сгинули… — говорила она, понимая, что если мне взбредёт в голову «сунуться в лес», то я обязательно сунусь.
— Не бойся, бабуль. Что я дурак что ли?
— Весь в папашу… — качала она головой. Глаза, желтовато-карие, как у моего отца, сердито поблёскивали из-под толстых линз очков.
— Э, нет, бабуль, я другой, — я всеми силами пытался изобразить из себя пай-мальчика, что выходило весьма хреново.
Бабуля многозначительно молчала, явно не соглашаясь со мной. Но я был другим, не таким, как отец и мать. Я был осторожным и наблюдательным. По крайней мере, мне хотелось так думать. И, правда, июнь, и почти весь июль, несмотря на играющий во мне и моих друзьях дух приключений, мы не совались в лес. Убивали время на речке, на пустыре, в заброшенных хибарах. Резались в карты, нарды. Мечтали. Жгли костры, когда летние ночи стали тёмными. Рассказывали страшилки, глядя на завораживающие языки пламени…
Именно у костра тёмной летней ночью мы впервые услышали:
— Там, где заканчиваются сны…
Голос Вероники в тишине ночи прозвучал чисто и громко. От неожиданности мы, три здоровых лба, вздрогнули и одновременно уставились на неё. Пламя костра отражалось в её глазах, в обычно тусклых волосах играли блики.
— Ты о чём, систер? — осторожно спросил Игорёк.
Она загадочно улыбнулась и ничего не ответила. Мы не придали значения странной реплике. Так слегка удивились, что она произнесла это без малейших заикания и запинки, и тут же забыли. Продолжили трепаться о том, о сём. А Вероника, подперев подбородок кулаками, смотрела на тайгу, темнеющую вдалеке. Мы бы никогда и не вспомнили об этом, вот только на следующий день Вероника пропала…
***
На Игорьке не было лица. Бледный, с трясущимися руками, он сбивчиво рассказывал нам с Витькой, что сестра исчезла. Сначала я воспринял его беспокойство скептически. Ну, ушла куда-то Вероника, спряталась. Такое за ней водилось. Частенько, устав от всего и от всех, она уединялась в каком-нибудь укромном уголочке и выжидала чёрте что. С годами она становилась всё более странной. Наверно, её болезнь прогрессировала. Болезнь, названия которой мы не знали.
— Вернётся к вечеру, вот увидишь, — попытался его подбодрить добродушный Витька.
Игорёк едва ли не заплакал:
— Как ты не понимаешь, она ПРОПАЛА!
— Мой батя не стал бы делать таких поспешных выводов. Вероника часто уходит куда-то…
— Да плевать мне на выводы твоего бати, он давно помер! — Игорёк сорвался на крик. Он очень любил сестру, в его беспросветном и чернушном мире она была всем, несмотря на все её изъяны и недостатки.
Витька смолк и обиженно засопел. Я тоже молчал, разглядывая кончики кед. Тонкая ткань на одной из них уже начала рваться и вот-вот наружу должен был показаться большой палец. Эта проблема беспокоила меня куда больше, чем исчезновение сестры друга. Я был уверен на сто и больше процентов, что она объявится сегодня же вечером, самое крайнее — завтра утром. И мне была не понятна истерика Игорька, ведь он сам знал, что за его сестрой водится грешок уединения.
— Витька прав, — наконец, подал я голос, — Вероника частенько уходит из дома, но всегда возвращается. Ты и сам это прекрасно знаешь. Объявится, зря паришься.
— Она пропала, ушла ночью и вот… — Игорёк протянул браслетик из крупных бусинок, который был всегда на левом запястье Вероники, и к которому она трепетно относилась. Наверно, почти так же, как Витька к фотографии отца. Однажды я в шутку отобрал у неё браслетик, и она взвыла белугой и полезла на меня с кулаками. Тогда нам еле-еле удалось её утихомирить.
Но всё же я пожал плечами и предположил, что она просто могла потерять браслетик, случайно обронить по дороге. На что Игорёк помотал головой и сказал, что всё равно пойдёт искать сестру. Мы с Витькой нехотя поплелись с ним — не бросать же его одного. До самого вечера искали, но так и не нашли. Искали Веронику везде, не ходили только в лес. Почему-то были уверены, что туда она точно не сунулась бы. Мы устали, взмокли. Я про себя ворчал, что отсчитаю эту клушу по полной, когда она явится.
Мы разбрелись по домам поздним вечером.
Я долго не мог уснуть. Лежал с открытыми глазами, глядел на густую июльскую темноту, раскинувшуюся за окном. Сквозь москитную, самодельную сетку, в комнату просачивался прохладный воздух. Пищали вездесущие комары. Стрекотали кузнечики. И сквозь эти умиротворённые звуки спокойной, летней ночи чудилось мне нечто зловещее. Я чувствовал нутром, что скоро моя, в общем-то беспечная, жизнь изменится. И эта мысль, как бы я не отмахивался от неё, не спешила покидать голову…
На следующий день мы приняли решение идти в тайгу. Родители Игорька пили по-чёрному и, казалось, не заметили, что их дочь пропала. Сообщать участковому о пропаже сестры Игорёк наотрез отказался, побоявшись что Веронику могут в итоге упечь в какую-нибудь лечебницу для психов...
Мы вышли после обеда. Я и Витька шутили, пытаясь таким образом хоть немного отвлечь от тягостных мыслей Игорька. Но тот был мрачен и угрюм, и казалось, не обращал на нас никакого внимания. Наверняка, воображение рисовало ему отнюдь не радужные картины. У меня тоже нет-нет да всплывала картинка: как мы находим окровавленное тело Вероники под каким-нибудь кустом или деревом; Игорёк истошно кричит, глядя на неё; Витька стоит бледный, как смерть. Брррр… по телу пробежался табун кусачих мурашек.
Солнце жарило нещадно. На небе не было ни тучки, ни облачка. В воздухе не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. Это было аномально жаркое лето для нашего посёлка, затерянного среди глухих, северных лесов тайги. И сейчас мы изнывали под парящими, солнечными лучами, моля про себя, чтобы на посёлок, наконец-таки, обрушился ливень.
Мы минули пустырь. Ступили на лесную тропу. Над головами сомкнулись кроны деревьев. Я почувствовал, как жара с каждым шагом отступает и становится немного прохладнее. В нос ударили приятные запахи хвои и лесных трав. Я невольно улыбнулся — может, не всё так плохо и в скором времени мы найдём Веронику? Живую и невредимую. Конечно, ведь иначе и быть не могло. От этой мысли мне стало чуточку лучше, и образ окровавленного тела помутнел.
Лесную тишь нарушали редкое щебетание птах и писк комаров. Дышалось легко и хорошо. Под ногами хрустели иголки и мелкие веточки, шуршала сухая трава. И совсем не верилось, что в этом мирке тишины и умиротворения могло случится что-то плохое. А ведь оно случилось. Нашли же в тайге изуродованные тела.
— Вероника! — крикнул вдруг во всё горло Игорёк.
Я вздрогнул от неожиданности, сердце заколотилось о рёбра.
Вспорхнула стая птиц с ближайшего дерева, а эхо донесло отчаянное: «Ника…»
Мы прошли километра два не меньше. Кричали, что есть мочи, звали Веронику. Всё без толку: либо её здесь не было, либо дурёха не желала нам отвечать. Я охрип, устал и замедлял шаг. Хотелось передохнуть. Витька тоже вздыхал и время от времени оборачивался назад. Только Игорёк не знал устали. Шагал бодро впереди и звал, звал по имени сестру. Через некоторое время и он сдался, сел на ствол поваленного дерева, подпёр подбородок кулаком.
— Надо идти к участковому, — сказал он и, глядя перед собой, добавил, — сами мы её не найдём…
— Наверно так, — осторожно согласился я и присел рядом с другом.
Витька всматривался куда-то вдаль, в чащу леса. Глаза его сощурились, губы плотно поджались.
— Мы не одни… — хрипловато прошептал он.
Я подскочил на месте. Витька приложил указательный палец к губам и зашипел: молчи, мол. Я прислушался. Тишина. Не слышно ни щебетания птиц, ни шелеста листвы. Будто всё и все вдруг замерли в ожидании. Вот только чего?
Кто-то вскрикнул.
— Вероника! — Игорёк вскочил, а спустя секунду понёсся в чащу, ловко перепрыгивая через бурелом.
Мы с Витькой переглянулись и побежали за ним. Правда, у нас не получалось так ловко преодолевать препятствия, как Игорёк. Я содрал локоть, насадил добрую дюжину синяков. Витька чертыхался, отставая от меня на пару метров — ему тоже досталось, судя по матерным высказываниям.
Вскоре фигуру Игорька поглотил лес. Я остановился, упёрся ладонями в бёдра, попытался отдышаться. Витька догнал меня и встал рядом.
— Игорёк! — крикнул я спустя несколько секунд.
Отозвалось эхо. Вездесущее, проклятое эхо.
Налетел порыв ветра. Воздух загудел, как рой рассерженных ос. Я посмотрел наверх. Угрожающе колыхались кроны деревьев. И кажется, мир на секунду померк, словно солнце, до этого пробивающееся сквозь ветви деревьев, внезапно перекрыла чёрная-пречёрная туча. И как так-то? Ведь совсем недавно на небе не было ни облачка.
Я боязливо огляделся — и в какой стороне дом? В погоне за Игорьком мы сбились с тропы. В груди защемило от страха за друга и от осознания того, что мы заблудились.
— Игорёк! — позвал я чуть тише, надеясь, что тот отзовётся.
Тишина. Гнетущая. Мёртвая.
Побледневший Витька не сводил глаз с темнеющих деревьев, за которыми скрылся наш друг.
— Парни! Идите сюда… это просто невероятно… — вдруг услышали мы голос Игорька.
Я выдохнул. С ним всё в порядке, и это главное. Мы ринулись в чащу. Через некоторое время деревья расступились, и мы оказались на лесной поляне.
— Ты совсем рехнулся? Что не отозвался сразу… — начал я и осёкся…
Мы увидели это…
***
Пятно растеклось уродливой кляксой под старой сосной. Пятно из чёрной жижи. И вроде бы с виду это была просто жижа, но в тоже время было в ней что-то иное, что-то противоестественное.
— Это что ещё за лужа? — попытался пошутить я после минутного созерцания пятна. Мне хотелось разрядить обстановку.
Пятно, словно услышав меня, мелко задрожало. Я боязливо сделал пару шагов назад. Мне показалось, что в этой пульсирующей, чёрной жиже кто-то есть. Кто-то, кто жаждет сожрать любого, дерзнувшего ему перечить. Может, я и трус, но я почувствовал опасность, исходящую от пятна.
«Беги…» — шепнул разум.
Но я отмахнулся от него.
Игорёк шикнул. Его глаза расширились от восхищения.
— Оно живое… — прошептал он.
— Может, уйдём? — пискнул Витька. У него только начал ломаться голос, и поэтому он частенько «давал петуха», переходя с грубоватого баса на писклявый фальцет.
Игорёк мотнул головой:
— У него голос Вероники…
Я присел на корточки возле пятна. Осторожно дотронулся до пульсирующей, чёрной жижи. Она оказалась тёплой, даже горячей. Что собственно и не было удивительным при такой-то жаре. Я хотел уже посмеяться над своими страхами, но резко пахнуло свежей кровью. В точности, как на скотобойне. Я однажды бывал там и ни с чем бы не перепутал этот запах. Так вот жижа пахла так же. Кровью, мясом и смертью. Я одёрнул руку, брезгливо вытер о траву и сказал:
— Пойдём отсюда…
И никто из моих друзей не успел мне ответить, как жижа запищала. Тонким, женским голосом. Голосом Вероники.
Я едва не упал от неожиданности. Витька побледнел ещё больше, и веснушки на его лице стали ярко-рыжими.
— Я же говорил, у него голос Вероники, — повторил Игорёк и опустился на колени, прикоснулся ладонью к пятну. Чёрная жижа тут же обволокла его кисть, потом полезла выше.
Ещё сильнее завоняло кровью. Игорёк сморщился, но не убрал руку, а только тихонько позвал:
— Вероника, Вероника…
Пятно повторило: «Вероника… Вероника…»
— Не надо! — крикнул я.
Жижа добралась уже до локтя Игорька. Он попробовал убрать руку. Не получилось. Мы с Витькой бросились к нему. Обхватили его плечи и изо всех сил дёрнули. Звук был, будто бы лопнул мыльный пузырь.
Игорёк вскрикнул от боли. Освобождённая рука была лиловой, как один большой синяк. Страшно представить, что сделало с ней пятно, если бы мы медлили чуть дольше.
— Ни хрена себе! — прохрипел Витька и тут же участливо спросил, — больно?
— Нет, блин, приятно, — ответил я за Игорька. Тот укачивал повреждённую руку. Надо сказать, к нормальному цвету она вернулась довольно быстро, через пару дней. Но эти два дня чертовски болела, так что друг плохо спал по ночам. Но плохо спал он не только поэтому.
Только сейчас я заметил, что вокруг пятна совсем не растёт трава, а земля иссохшая, потрескавшаяся, мёртвая. Хвоя сосны, единственного росшего на поляне дерева, пожелтела, а местами и вовсе осыпалась. Пятно будто бы высасывало жизнь из всего что было поблизости. Нужно было убираться, пока оно не добралось и до нас.
«Приятно…приятно…» — услышал я.
Глянул на пятно, оно дышало, пульсировало, и будто бы стало больше. Меня прошиб холодный пот. Футболка мгновенно взмокла. Под ложечкой противно засосало.
— Всё хватит, валим отсюда… только потихоньку… — прошептал я, чувствуя, как внутри всё холодеет от ужаса.
Друзей не пришлось уговаривать. Как по команде, мы одновременно попятились прочь к лесу, к деревьям, боясь повернуться спиной к пятну. А оно увеличивалось и тонкие ручейки чёрной жижи потекли к нашим ногам.
И тут мы не выдержали. Заорали дурными голосами и понеслись со всех ног. Чудом мы не сломали себе шеи и всё-таки выбрались на тропу, что вела к посёлку. Остановились мы только когда выбежали на пустырь.
— Охренеть… — выдохнул я. Сердце заходилось в груди от долгого бега, ноги гудели от усталости.
Солнце уже садилось, и небо алело. Наступил вечер, и подкрадывались поздние июльские сумерки.
Я думал, что мы пробыли в тайге всего пару часов, а оказалось, что гораздо больше.
Мы разбрелись по домам, договорившись встретиться завтра утром и обсудить увиденное в лесу. Делать это сейчас не было сил. Я чувствовал себя вымотанным и выжатым. Мои друзья, судя по их уставшим лицам, тоже.
Я ничего не стал рассказывать бабуле, хоть и очень хотелось с ней поделиться. Всё равно она сочла бы мой рассказ бредом и не поверила. По крайней мере, я так подумал, слушая вполуха её ворчания по поводу невыполненной мною работы. Вчера нам привезли машину дров и мне нужно было их наколоть и сложить в костры, а я забил и удрал в лес.
Но всё же бабуля, заметив мой бледный и растерянный вид, прервала лекцию о пользе труда и отправила меня спать.
Я уснул почти сразу же, едва голова коснулась подушки. Провалился в сон, как в чёрную густую жижу. Тёплую, почти горячую. Обволакивающую. Пульсирующую. Я вновь был на поляне. Сидел на ветке высокого дерева и смотрел, как растёт пятно. Смотрел, как от него отпочковываются другие пульсирующие пятна и расползаются по тайге. Расползаются, чтобы найти себе пропитание. Воздух смердел от крови. Кровь была повсюду. Море крови. Океан крови. Будто бы истекала кровью сама земля.
Я проснулся. Во сне у меня пошла кровь носом, и теперь подушка была в кровавых разводах.
— Чёрт…
Я встал. Стянул наволочку, кинул на пол. Глянул мельком в зеркало. Вся физиономия была в засохшей крови. Я нервно хохотнул — надо срочно умыться, пока бабуля не увидела меня в столь непотребном виде. Всё-таки она у меня одна, к тому же классная — всем бабулям бабуля. Вчера вот не стала долго пилить и отправила спать.
Я быстро привёл себя в порядок. Наспех позавтракал. Выскочил на улицу. Бабуля была занята разговором с соседкой и не обратила на меня особого внимания. Так рукой махнула и сказала, чтобы через пару часов был дома, мол, работёнка для меня есть. Бросила многозначительный взгляд на гору чурок.
Я кивнул:
— Железно, бабуль!
— Смотри у меня… — и бабуля вновь вернулась к разговору с соседкой.
Стоило мне отойти от дома на несколько метров, как на меня налетел Витька.
— Идём… — выдохнул он. Глаза его возбуждённо блестели. Волосы были взъерошены.
На мой вопросительный взгляд друг ответил:
— Вероника вернулась. Они там… на речке…
***
Денёк выдался тёплым, но не жарким. С реки дул освежающий ветерок. Солнце перекрывали облака. Лёгкие, белые, не грозовые. Во всяком случае, пока.
Они сидели рядом на берегу и смотрели на волны. Игорёк и Вероника. Брат и сестра. С виду всё было, как всегда. Я уже хотел отсчитать эту клушу, но, когда она подняла на меня глаза, осёкся на полуслове. Вероника изменилась. Как? Я не мог толком понять, что именно в ней изменилось. Но она, точно и безоговорочно, была другой: смелый, чуть насмешливый взгляд; уверенная улыбка, всё это так несвойственно для неё, забитой, умственно отсталой девочке.
Мы с Витькой сели рядом с ними, и через пару минут тягостного молчания, я всё же спросил у Вероники, где она была.
— Она пришла сегодня утром. Рано. Я не мог уснуть из-за руки и вышел во двор. Она пришла из леса. Вся в тине болотной или… жиже. Что с ней случилось так и не рассказала. Молчит, как рыба, — ответил за Веронику Игорёк.
Вероника смотрела на реку, и казалось, что ничего не слышала. Или, может, она просто делала вид, что не слышит. Может, она собиралась с мыслями и вот-вот хотела нам всё рассказать.
— Как сказал бы мой батя, главное, что она в порядке, жива и здорова, — подал голос Витька, — потом придёт в себя и всё расскажет.
Но Вероника не пришла в себя ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Она больше не стала собой. Она заговорила следующим же вечером, когда мы собрались у костра. Заговорила чисто, не заикаясь, чем нас очень удивила. Вероника спокойно, как робот, рассказала, что заблудилась в лесу и эти два дня искала дорогу домой, случайно забрела на болото, в трясину и едва выбралась оттуда.
Я ухмыльнулся и спросил, зачем она вообще пошла в лес, зная, что там пропадают люди. На что Вероника нахмурилась, в зрачках её глаз отразилось пламя костра:
— Я не помню…
— Совсем не помнишь? Не натыкалась ли случаем на что-нибудь странное в лесу? Что-то типа лужи с чёрной жижей, — продолжал я допытываться. Внутренний голос шептал мне, чтобы я заткнулся. Но любопытство не давало мне покоя. Вероника что-то знала, но по каким-то причинам не хотела нам этого рассказывать.
— Отстань от неё, — рявкнул Игорёк и чуть мягче добавил, — она же сказала, что не помнит.
Я натянуто улыбнулся. Вероника торжествующе. Она больше не походила на затюканную, странную девочку, у которой не было друзей. Теперь это была сильная, красивая девчонка. То ли блуждание в лесу закалило её, излечило от психического недуга, или она ещё не оправилась от стресса. То ли была ещё какая-то причина, но Вероника больше не была прежней. Она громко смеялась, шутила. Не прятала больше глаза, смотрела прямо и смело. От чего лично мне было не по себе, потому как было в её взгляде что-то чужое, противоестественное. Я поделился своими страхами с Витькой, на что он мне ответил, чтобы я не забивал голову ерундой, что нужно радоваться, что Вероника стала нормальной и не искать в этом подвоха.
— Мне тоже не по себе, но эти изменения к лучшему, — признался всё-таки друг в конце разговора…
Время шло. Закончился июль, а там и август перевалил за половину. Жара спала. Пришли дожди. Мы больше не вспоминали наши приключения в лесу, не вспоминали чёрную жижу, говорящую голосом Вероники. Всё это потускнело в памяти, и теперь казалось просто жутким, но всё же сном.
Вероника с каждым днём всё меньше походила на себя прежнюю. Её тусклые, светлые волосы теперь отливали золотом. Глаза засияли. Она широко улыбалась и наслаждалась жизнью. Начала общаться с другими девчонками, чего раньше за ней не замечалось. Забегала на дискотеки, к недовольному ворчанию Игорька.
— Что за хрень с ней происходит? — бухтел он. Наверняка, он ревновал сестру, сетовал, что теперь она проводит с ним слишком мало времени.
Может, мы привыкли бы со временем к этой её метаморфозе. Но… однажды одна из новоявленных подружек Вероники, Тонька, пропала… и если бы я не увидел их вместе… Тоньку и Веронику, то не стал бы связывать это всё и строить догадки.
***
Я не могу толком вспомнить почему встал так рано тем утром. Кажется, меня разбудил дождь. Слишком уж громко он барабанил по карнизу, побеспокоил мой, в целом-то, безмятежный сон. Я вышел на улицу, в доме мне было слишком душно. Уселся на крыльце и созерцал, как просыпается день.
Уже начало светать. Край солнца показался на небосводе. Сумерки на глазах рассеивались. Капли дождя становились всё реже, а потом и вовсе сошли на нет. Солнечные лучи быстро просушивали всё вокруг. И вскоре от ночного дождя остались лишь разводы на мостовых и крышах, да маленькие лужицы на грядках.
Сколько было времени? Сложно сказать, я не посмотрел на часы, когда выходил из дома. Но бабуля ещё спала, а она у меня вставала самое крайнее в семь. Время было скорей всего между пятью и шестью утра. Я хотел уже возвращаться в дом, и попытаться снова заснуть, и даже начал зевать. Но вдруг я увидел, как мимо прошли двое. Уверен, они меня не заметили. Иначе бы я это вскоре узнал. Осторожно я поднялся и присмотрелся. Вероника и Тонька, взявшись за руки, как подобает самым лучшим подружкам, шагали в сторону пустыря. Вероника была одета голубое платьице, а Тонька в белую футболку и джинсовые шортики.
Я хотел их окрикнуть, спросить какого хрена они идут чёрте куда в такую рань, но не успел.
Тонька что-то спросила у Вероники. Слишком тихо, я не смог расслышать. Но зато я услышал чёткий, довольно-таки громкий ответ:
— Там, где кончаются сны…
Я замер. Весь обратился вслух. Но девчонки больше не произнесли ни слова. Быть может, мне даже показалось? И Вероника ничего такого не говорила. Может, это всего лишь моё разыгравшееся воображение.
Довольно быстро девочки исчезли с поля зрения. Почему я не пошёл за ними? Не решил проследить, выяснить куда они направляются в такую рань? Я не знаю. Но мне чертовски и ни с того, ни сего захотелось спать. Я вернулся в дом и уснул.
Днём по посёлку бегала мамаша Тоньки и голосила, что её девочка пропала. И вот тогда-то я почувствовал себя гаже некуда, будто бы был причастен к исчезновению. Под ложечкой противно засосало и хотелось, как можно скорей с кем-нибудь поделиться. Вот только что-то останавливало меня. Наверно, надежда, что Тонька вот-вот найдётся.
На поиски выдвинулся отряд добровольцев и милиция. Они прочёсывали посёлок, ближайший городок и деревни, тайгу. Стоит ли говорить, что двухдневные поиски не дали никаких результатов… не дали… Тоньку не нашли. Дело грозило повиснуть очередным глухарём.
На третий день я отозвал в сторонку Витьку и рассказал ему, что видел Тоньку и Веронику вместе тем утром.
— Ты уверен? — тихо спросил он, косясь нет ли кого рядом. Того, кто может подслушать.
— Ну, конечно, я же не слепой.
— Что будем делать?
— Нужно рассказать всё Игорьку.
— Как?
— Ртом.
Витька усмехнулся, представляя, как мы будем это делать — рассказывать ртом, что его сестра каким-то образом причастна к исчезновению Тоньки. Но всё же вскоре мы решились и рассказали всё Игорьку. Он выслушал, не перебивая. Пару минут молчал, собираясь с мыслями, а потом разразился тирадой, что этого не может быть, что Вероника была дома, спала едва ли не до обеда.
— Тогда кого же я видел?
На вполне резонный вопрос Игорёк пожал плечами. А ещё через пару дней он прибежал ранним утром ко мне. Бледный, испуганный и сказал, что Вероника больше не его сестра.
***
Мы решились на ещё одну вылазку в тайгу. Конечно, когда лучший друг рассказывает то, во что сложно поверить, но каким-то чудом ты в это веришь, то пойдёшь куда угодно. Даже в пекло к дьяволу. Пойдёшь, чтобы докопаться до истины. Ведь хреновей некуда жить потом оставшуюся жизнь в догадках и корить себя в трусости.
Игорёк рассказал нам, что Вероника перестала быть человеком.
— Как это?! — одновременно спросили мы с Витькой.
И Игорёк начал говорить, как встал ночью и бросил случайный взгляд в окно. Рассказал, как обомлел, увидев Веронику, стоящую во дворе. Фонарь тускло её освещал. Игорёк хотел уже крикнуть ей, чтобы домой шла, нечего по ночам по улице шастать, как вдруг она меняться стала. Из каждой поры на коже из неё полезла чёрная жижа. Живая, шевелящаяся, навроде той, которую мы видели в тайге. Вмиг перестала Вероника быть похожа на человека. Вместо неё силуэт, состоящий из нитей, извивающихся подобно червям, стоял во дворе. Игорёк замер на месте, боясь выдать себя. И простоял так до тех самых пор, пока силуэт не принял обратно облик сестры…
—Я должен вернуть сестру…живую или мёртвую… настоящую…
Мы с Витькой поверили в его рассказ. Я не верил, что она жива, но не говорил этого вслух. Игорёк был уверен, что сестра находится внутри пятна. С чего он это взял? Он и сам не мог толком объяснить.
— Если вы ссыте, то лучше останьтесь дома, — сказал напоследок Игорёк и сообщил, что идёт в тайгу с нами или без нас.
Мы могли бы попытаться его отговорить, но не стали. Всё равно это было бы бесполезно. Могли бы остаться дома, но не бросать же его одного. Мы были друзьями, настоящими друзьями, которые не бросают своих, и мы были детьми.
Денёк выдался пасмурным. Накрапывал мелкий дождь. На мутном небе плыли тяжёлые, свинцовые тучи, грозящие разразиться ливнем. Землю на пустыре размочило от сырости. Под ногами при каждом шаге противно чавкало. Конечно, мы все обулись в резиновые сапоги и одели дождевики, но всё равно противная сырость одолевала нас.
Я оборачивался назад. Домишки становились всё меньше. Сердце всё чаще сжималось от тревоги, и хотелось отказаться от этой затеи и вернуться домой, и будь что будет. Но нет. Я не мог бросить друзей.
В лес мы зашли, когда время подбиралось к трём дня. В последний раз я обернулся, чтобы посмотреть на посёлок. Таёжный посёлок, в котором я родился и рос. Сердце ёкнуло в груди, я словно почувствовал, что больше никогда его не увижу.
Мы побрели по тропе, которая с каждым метром становилась всё уже. Вскоре показался бурелом.
— Ну, что идём? — Игорёк, идущий чуть впереди нас, обернулся. В сумраке леса влажно блеснули его глаза. Огромные глаза на фоне бледного лица, с которого за прошедшую ночь схлынул весь загар.
Я кивнул. Витька тяжело вздохнул, его, как и меня, грызла тревога.
Мы полезли через бурелом. Пару недель назад была буря, и поваленных деревьев, сломанных веток, стало ещё больше. К тому времени, как мы выбрались на поляну, я взмок, поранил руку и проклял всё на свете, что полез в эту заварушку. Но поворачивать назад уже было поздно.
Дыхание перехватило, когда мы увидели, что стало с поляной.
***
Пятно увеличилось до размера небольшого озерца, но теперь спокойного, с зеркальной гладью, которую искажали редкие капли дождя. Старая сосна, то ли от бури, то ли от непосредственной близости пятна, рухнула, поделив тем самым его пополам и образовав мост. Мы спокойно могли бы перейти пятно и идти дальше в лес, в тайгу. Стоило только захотеть. Из большой трещины поваленной сосны сочилась бурая смола, стекала тонким, вязким ручейком в чёрную субстанцию пятна, сливалась с ней. Травы не было вовсе, поляна стала мёртвым клочком земли, на котором не осталось ничего живого.
— И что дальше? —поинтересовался Витька. От волнения у него дёргалось левое веко и чуть дрожал голос.
Мёртвая поляна, несмотря на мнимое спокойствие, выглядела мрачно, безнадёжно. Как пятно начинающейся неизлечимой болезни на пока ещё живой тайге. А быть может, и целом мире. Она внушала нам инстинктивный страх перед потусторонним.
— Я не знаю… — прошептал еле слышно и обречённо Игорёк.
Я подошёл ближе к пятну. Присел на корточки и присмотрелся. Словно в зеркале я увидел себя — крепкого, пучеглазого парня, давно нуждающегося в стрижке. Быть может, где-то там, по ту сторону находится и Вероника, и ждёт, когда мы вызволим её из ловушки. Мне даже показалось, что там, на глубине, мелькнула чья-то тень.
— Эй… Вероника! — тихонько позвал я, без особой надежды, что она отзовётся.
На поверхности пятна вздулся пузырь и тут же лопнул, обдав меня чёрными брызгами. Я инстинктивно отпрыгнул, не удержался и рухнул на задницу. Джинсы вмиг промокли.
— Блин… Фу, ну и вонища, — я зажал рот и нос рукой, но это не помогло. Жуткая вонь тухлого мяса была повсюду. К горлу подкатил горький ком тошноты, и я едва не блеванул.
Но всё же я поднялся на ноги и подошёл к друзьям. Они, не отрываясь, смотрели на озерцо чёрной жижи. А оно ожило, забурлило десятками мелких пузырей. И, кажется, я услышал далёкий, тихий-тихий голос Вероники. Голос слабый, жалобный, от которого по коже поползли мурашки. Но это был точно её голос. Невнятный, заикающийся. Тот, к которому мы за годы привыкли.
«М-мне… т-так… с-с-страшно, я х-хочу… д-домой…» — наконец разобрал я. Глянул мельком на Игорька. По щекам его потекли слёзы — он тоже услышал.
— Я сейчас, Вероника!
Он резко рванул к пятну и прыгнул в него. Миг, и он скрылся с головой в чёрной, шевелящейся жиже под наши изумлённые взгляды.
— Игорёк! — Витька метнулся следом, готовый тоже нырнуть, но я успел схватить его за руку и удержать.
— Как сказал бы твой батя, надо обдумать. Не надо спешить…
— Какое на хрен обдумать!? Игорюха утонет же!
— Остынь, Витька, не надо спешить. Мы же не знаем, что там.
Витька кивнул и осторожно подошёл к пятну:
— Игорь! — позвал он.
Тишина. Гнетущая, гробовая. Но спустя несколько секунд мы услышали Игорька.
— Со мной всё в порядке, — голос его был приглушенный и звучал несколько иначе, искажённо, — здесь всё по-другому, невероятно... это просто невероятно… Я пойду искать Веронику. Я знаю, чувствую, она где-то здесь. Совсем рядом. Я должен как можно скорей найти её, пока ещё не поздно.
— Подожди нас! — крикнул я, — не уходи один. Там… там может быть опасно.
— Нельзя терять время, — отрезал Игорёк. Он решил уже всё без нас, — ждите на поверхности, не ходите за мной.
Сказал что-то ещё, но мы не разобрали ни слова.
— Игорь, мы ни хрена не понимаем. Но мы идём за тобой, — крикнул Витька.
Мы услышали сдавленное:
— Твою мать…
— Что происходит? Эй, Игорюха!
Но он мне ничего не ответил. Я посмотрел на Витьку. Тот не отрывал взгляда от пятна. Нижняя губа у него тряслась. Он дрожал, как осиновый лист. Потом поднял на меня огромные, как блюдца, глаза:
— Надо идти за ним…
— Я пойду за ним.
— Но…
— Я пойду за ним, — повторил я, — ты останешься здесь. Я обмотаюсь верёвкой, чтобы не потеряться. Если я не вернусь через полчаса, то ты попробуешь вытянуть меня. Если не получится, то пойдёшь за помощью в посёлок.
— Так они мне и поверят, — выдавил из себя Витька, — может, я всё же пойду с тобой?
— Нет, кто-то должен остаться здесь. Вдруг что-то пойдёт не так…
— Что?
— Ну, мало ли…
— Ладно…
Я обмотался вокруг пояса верёвкой, которую взял на всякий случай с собой. Тонкой с виду, но на самом деле очень прочной. Я знал это наверняка. Витька отошёл на несколько метров, разматывая её.
— Готово! — крикнул Витька.
Я кивнул и бросился в чёрную жижу. Тёплую, живую, обволакивающую…
***
Ощущение было, что я лечу в бездонную, чёрную пропасть. Вокруг свистел ветер, что-то липкое и тёплое противно касалось лица. Я зажмурился от страха, лишь бы не видеть, что это могло быть. Воображение рисовало отнюдь не радужные картины. Казалось, что прошла вечность, прежде чем я, наконец-то, достиг дна. Удивительно, но я даже не упал. Мягко приземлился на колени.
Открыл глаза. Сумерки. Серые. Мрачные. Но вблизи всё прекрасно и чётко видно. Я осторожно поднялся на ноги. Редкие деревья окружали меня. Высокие, лысые, без единого листочка. Под ногами серая, безжизненная земля.
— Игорь! — крикнул я что есть мочи.
Мой голос отозвался со всех сторон эхом. Гулким, как в бункере.
— Миша!!! — услышал я голос Витьки. Он шёл откуда-то вверху. Игорь же не отозвался.
Я вскинул голову. Густой туман над головой, и ни единого просвета. Похоже, в этом месте нет солнца. Верёвка, обматывающая мой пояс тянулась вверх.
— Всё норм, Витя! Я иду искать Игорька и Веронику.
— Не уходи далеко.
— Хорошо.
Я огляделся. Куда идти? Всюду высокие редкие деревья. А дальше трёх метров всё расплывалось в серой дымке тумана. Ладно, была не была. Я пошёл направо, осторожно ступая по земле и осматриваясь по сторонам, чтобы ничего не пропустить.
В тишине этого мёртвого места были слышны только моё дыхание и стук сердцам в груди, да шелест верёвки по земле. С каждым шагом я всё больше отдалялся от выхода.
Я звал Игорька, но он не отзывался. В груди всё больше щемило, тело знобило. Изо рта вырывались клубки пара. В этом месте было холодно. И чем дальше я заходил вглубь него, тем холоднее становилось. Туман сгущался, и я брёл практически на ощупь.
Кто-то простонал совсем рядом. Я едва не подпрыгнул от неожиданности. Замер на месте. Вслушался. Порыв холодного воздуха принёс запах крови, от чего в носу засвербело, а к горлу подкатила тошнота.
— Кто здесь?!
Туман чуть рассеялся, и я увидел. Выкорчеванный пень, а в переплетении его корней Тоньку. Её посеревшее лицо было обращено ко мне. Глаза, покрасневшие, с лопнувшими капиллярами с мольбой смотрели на меня. Посиневшие губы шевелились, силясь что-то произнести.
Сердце дрогнуло у меня в груди. Одного взгляда хватило понять, что я ничем не смогу ей помочь, что Тонька — не жилец. Её руки с фиолетовыми прожилками вен ещё цеплялись за траву, ногти скребли землю. Тело почти вросло в корни, стало с ними единым целым. Из распоротого живота прорастали молодые побеги.
— Прости, — прошептал я, еле сдерживая слёзы.
Она приподняла голову и тут же уронила её обратно.
— Прости, — повторил я и побрёл дальше, стараясь не оборачиваться. Образ умирающей Тоньки навсегда отпечатался в моей памяти.
Я шёл по мёртвой земле этого странного, враждебного места. Мне попадались на пути выкорчеванные пни. В густых зарослях серели человеческие кости, черепа глядели пустыми, чёрными глазницами.
Лес был тих. Он словно бы погрузился в летаргический сон. А, может, он набирался сил, чтобы в скором времени проснуться. И что тогда? От одних только мыслей внутри всё холодело, а кишки стягивались в тугой узел. А ещё больше зудела мысль, что в этом месте кто-то есть. И этот кто-то, вряд ли, настроен дружелюбно, судя по человеческим останкам.
Вскоре я услышал шаги позади. Я резко обернулся. В паре метров стояла Вероника. С растрёпанными волосами, с круглыми, испуганными глазами, в изорванном платье, худая и бледная, но несомненно живая сестра моего друга.
— Вероника…
Она, услышав своё имя, отшатнулась в сторону и бросилась бежать.
— Постой, Вероника! Ты куда? Это же я, Мишка.
Я побежал за ней. Оглядывался назад, боясь, что вот-вот верёвка, стягивающая мой пояс, оборвётся, лопнет, и я останусь навсегда в этом месте. И буду, как Тонька умирать в агонии, возрождая к жизни какое-нибудь ещё одно дерево. Сердце трепыхалось у меня в груди, дыхание сбилось, и я судорожно ловил воздух ртом.
Вероника резко остановилась.
— Что ж ты делаешь, — прохрипел я.
Она стояла, опустив голову и не шевелясь. Вокруг сгущались сумерки.
— Пойдём домой, Вероника. Игорёк ждёт нас.
Где Игорёк, я, конечно, не знал. Пришлось обмануть Веронику. Я боялся, что она вновь начнёт убегать от меня.
Она рассмеялась. Звонко, по-детски. Я протянул руку, хотел дотронуться до её плеча, но вдруг всё вокруг потемнело. Я почувствовал сильную боль в затылке и упал навзничь.
***
И вот я стоял и смотрел на сгусток темноты. Он принял очертания человека, но не был им. Сгусток был частью этого места, и он чего-то хотел от меня. Чего? Кажется, я догадывался. Он хотел занять моё место в мире, откуда я пришёл. Стать мной, как другой такой сгусток стал Вероникой.
Я косился из стороны в сторону, ища пути спасения. Я мог бы кинуться в окно, щерящееся осколками стекла, и рискнуть выпустить себе кишки. Или попробовать ломануться к двери. Я опустил взгляд. Верёвка лопнула и её огрызок свисал с пояса.
Сгусток покачал головой, будто прочитав мои мысли. И тут яркие вспышки света ослепили меня, разогнали тьму.
Нечто железное, мощное вышибло дверь и остановилось в нескольких сантиметрах от меня. Я вскрикнул. Передо мной стоял байк, старый, проржавевший мотоцикл моего отца. Только он был новеньким и блестящим. За рулём сидел некто в маске волка и кожаной косухе.
— Парень, тебя подвезти? — чуть насмешливо спросил некто в маске волка.
Я кивнул и сел сзади, крепко обхватив за талию человека, пришедшего ко мне на выручку.
— Тогда держись крепче, сынок! — человек в маске взвыл, изображая волка.
Байк взревел и рванул с места.
У меня захватило дух от быстрой езды. Мелькали деревья. Выкорчеванные корни. Байк подпрыгивал на кочках. Мощные фары рассеивали туман.
— Приехали! — сказал человек в маске.
Байк резко затормозил. Я спрыгнул на землю. Голова немного кружилась, перед глазами мутнело.
— Пора тебе сваливать отсюда, сынок! — человек снял маску. Жёлтые глаза сверкнули в сумерках.
— Папа прав, Миша, — услышал я.
Только сейчас я заметил девушку. Она держала в руках верёвку.
— Не может быть! — ахнул я.
Отец спешился и похлопал меня по плечу:
— Может, сын, может…
Я хотел о многом их расспросить, многое рассказать. Но мама обвязала мой пояс верёвкой.
— Пора! — сказала она и подёргала верёвку, — надеюсь твой друг не подведёт…
И вновь мир взметнулся яркими красками в моих глазах. Через несколько секунд я уже вылезал из чёрной жижи. Витька тянул меня за рукав. Чуть поодаль сидели, обнявшись, Вероника и Игорёк. Оба бледные, облепленные чёрной жижей, но живые…
***
Мы вернулись в посёлок. Я получил от бабули за непотребный вид и за то, что шлялся непонятно где. Но это были мелочи. Я уснул крепким сном, в котором мелькали лица родителей, корни и тела людей. Но несмотря ни на что, я был счастлив, что всё хорошо закончилось. Конечно, меня мучили и до сих пор мучают вопросы. Что это было за место? Как там оказались родители? Наверно, я никогда не получу ответы. Да, и не всё в мире можно объяснить. Главное, что я остался жив…
Конечно, мы никому не стали рассказывать о наших приключениях в лесу. Всё равно никто не поверил бы. Мы и между собой больше не говорили об этом. Да и ни к чему говорить о том, о чём лучше молчать. Мы попытались начать жить привычной жизнью насколько это было возможно.
Вероника так и не смогла оправиться от пережитого. Она больше никогда не заговорила. Через три года она утонула, хотя всегда прекрасно плавала. Было ли это несчастным случаем или она сама так решила? Эту тайну Вероника унесла с собой.
Игорёк очень переживал из-за её смерти. Он не стал поступать в институт, а ушёл в армию. Позже подписал контракт, и погиб в Первую Чеченскую.
Витька уехал в город, поступил на медицинский. Потом бросил, запил и вернулся в посёлок к матери. По началу мы созванивались, а потом я узнал, что Витька перепил и замёрз на улице.
Я поступил на литфак и каждые каникулы и выходные ездил в посёлок. Вплоть до смерти бабули. Сейчас я приезжаю только пару раз в год, чтобы прибраться на могилках бабули и родителей. Я не женился и у меня нет детей. Я работаю в маленьком издательстве на низкой должности.
Вы спросите, а как же двойник Вероники, вылезший из чёрной жижи? Двойник исчез, пропал, и я больше никогда его не видел. Хочется верить, что он вернулся туда, где ему и место. От одной только мысли, что ЭТО может бродить среди людей, мне становится не по себе…
Конец. Январь 2025 г.