Ирина накрылась шерстяным одеялом, но ее все равно колотило так, что казалось — зубы сейчас в крошку превратятся. Градусник показал ровно 39.1. И голова раскалывалась. Давление шалило, сердце стучало, как несмазанная телега. А она лежала и думала не о том, как бы вызвать врача, а о том, как же накормить своего старого пса, Барбоскина. Она ему еду с трудом поставила, а вот вывести его... это был подвиг, на который она сейчас была не способна.
— Ладно, — прошептала она, — Сын же. Не чужой.
Она набрала Диму. Сделала два гудка, три. Наконец, он взял трубку, но голос у него был такой, знаете, — рабочий. Словно ей звонит не сын, а какой-то оператор техподдержки.
— Да, мам? Коротко. — Сразу чувствуешь, что отвлекаешь от мировой важности.
— Димочка, прости, что отвлекаю. Я что-то совсем расклеилась, — голос у Ирины был хриплый, как осенний лист. — Ты не мог бы заехать? Мне хотя бы Барбоскина вывести... Да и супа нет. Я еле доползла до постели. Температура, сынок.
— Температура? Ну, выпей парацетамол. — Будто она до этого сама не додумалась! — Дима, 39,1. И я еле говорю. Ты недалеко же? Забеги на полчасика.
На той стороне повисла тягучая, неприятная пауза. Ирина уже знала, что сейчас будет. Она чувствовала этот холод, это «нет» еще до того, как оно слетело с его губ.
— Мам, ты что, не понимаешь, я на работе? — начал он, и в голосе его прорезалось раздражение, почти ненависть. — У нас свои проблемы, понимаешь?! Света еще не успела постирать мою рубашку на завтра, а нам сегодня надо еще в кино успеть! Ну, ты же сама говорила, что мы должны отдыхать, правда?
— В кино? — Ирине стало не больно, а горько. Горько так, что аж сводило челюсть.
— Конечно! Мы же не можем отменить наш поход, это важно! Сама справляйся, мама. Ты же сильная! Выпей аспирин и ложись. Я потом перезвоню. Может быть.
И он просто бросил трубку.
Ирина держала телефон, и из ее глаз, горячих от жара, потекли ледяные слезы. Знаете, в этот момент она почувствовала не обиду. Она почувствовала — конец. Конец вечному долгу. Она что, правда сильная? Да. И теперь эта сила пойдет не на то, чтобы спасать их, а чтобы спасти себя. Потому что ее сын ей только что сказал: Твоя жизнь, твоя боль — не важны.
Она с трудом доползла до тумбочки, нашла старую записную книжку, ручку и, дрожащей рукой, вывела на чистом листе. «Сами справляйтесь».
— Хорошо, сынок. Я запомнила.
***
Ирина вышла на работу, а сама словно в воду глядела. Поменяла замки в квартире, даже мебель немного переставила. Она перестала отвечать на дежурные звонки сына, и на его короткие, небрежные эсэмэски типа «Как дела, мам?» — она не тратила время.
Прошла пара месяцев этой холодной войны.
И вот, наконец, — звонок. Не просто звонок, а звонок в панике. Ирина увидела на экране «Димочка» и почему-то усмехнулась. Ну что, сынок, доигрались?
— Мама! Мама, это кошмар! — Голос у Димы был срывающийся, истеричный, не мужской. Он, видимо, впервые в жизни столкнулся с реальной проблемой, которую нельзя переложить на мамины плечи. — Мы попали в аварию! Ну, не сильно, но машина... всмятку. Света в слезы, а тут еще хозяйка квартиры!
— Хозяйка чего? — Ирина говорила спокойно, как учительница, которая спрашивает невыученный урок.
— Квартиры! Она нас выгоняет! Сказала — съезжайте через неделю, ей срочно нужно продать! Мам, нам срочно нужны деньги на залог! И куда-то вещи деть!
На заднем плане Света, не стесняясь, кричала что-то про «должна» и «ты же мать». Громко, нагло, привычно. Но Ирину это больше не цепляло. Ноль эмоций.
— Ира, ты слышишь?! — Дима перешел на «Ира». Значит, было совсем плохо. — Мы думали, мы пока к тебе, ну, в твою комнату? А ты нам залог дашь, мы же тебе потом вернем, ты же знаешь! Ты же не дашь нам на улице остаться с ребенком!
А вот тут у Ирины внутри что-то щелкнуло. Словно она нажала на выключатель.
— Димочка, подожди. Какая комната? — Она даже не стала скрывать своего удивления.
— Ну, наша комната, где я раньше жил!
— Ах, эта? — Ирина сделала паузу. В трубке повисла тишина, даже Света, кажется, притихла. — Знаешь, я же теперь одна. Мне стало скучно, да и деньги лишними не бывают, правда? Я же, как ты помнишь, должна сама справляться.
Она вдохнула. И выдохнула правду, как приговор.
— Я сдала эту комнату. Студентам из Китая. Очень приличные ребята, платят вдвое больше, чем ты мне давал за коммуналку. И, главное, они тихие.
Тишина. Просто звенящая тишина на том конце провода. Потом — хрип Димы.
— Т-ты... Что ты сделала? Мам! Это же наш запасной аэродром!
— Ваш? — Голос Ирины был сталь. — Дима, это моя квартира. И я теперь ею распоряжаюсь так, как мне удобно. А вы мне сами сказали — «Мы заняты, сама справляйся». Вот и справляйтесь. Мне, сынок, теперь некогда. Мне нужно о китайских студентах заботиться. А у вас, — она позволила себе язвительность, — у вас же, наверное, кино по расписанию?
Ирина почувствовала, что сердце ее колотится, но это был не страх. Это было торжество. Она впервые за двадцать лет выбрала себя.
— Насчет залога — я занята. Мои деньги теперь только мои. Удачи вам в поисках. — И она положила трубку. Впервые в жизни не из-за страха, а из-за силы.
Семья Димы не могла просто так проглотить Иринин отказ. Они же — жертвы. Они же имеют право на ее ресурсы! Поэтому через пару недель, когда Дима и Света временно переехали к родителям Светы, а общая обстановка накалилась до предела, Дима решил сделать ход конем. На поминках дальней родственницы.
Ирина пришла, чтобы соблюсти приличия, а увидела засаду. Дима и Света, окруженные тетками и дядьями, сразу начали свой спектакль.
— Мама, — начал Дима громко, чтобы все слышали. Голос у него был дрожащий, праведный. — Ты должна знать, как нам больно. Ты нас предала. Ты не дала нам денег на залог, выгнала нас из квартиры, где я рос! Ты что, не любишь своего сына?!
Света подхватила, заламывая руки:
— Мы теперь бомжи, Иринушка! А все из-за твоей жадности! Как ты можешь так со своими сыном и внуком?!
Вокруг зашептались. Тетки начали смотреть на Ирину с осуждением. Мол, и правда, какая ты мать?
Ирина стояла спокойно. Не дрогнула. У нее уже не было сил на ярость, только холодная, звенящая решимость. Она дождалась, когда шум стихнет, и посмотрела сыну прямо в глаза — в глаза, полные саможалости и требования.
— Вы сейчас говорите о предательстве? Хорошо. Давайте поговорим. — Голос ее был ровным, но каждое слово падало, как чугунная гиря. — Димочка, ты помнишь, когда это было?
Дима запнулся:
— Когда, мама? О чем ты?
— Ты помнишь, когда я была с температурой тридцать девять? И я попросила тебя, сына, привезти суп и вывести собаку. А ты мне что сказал?
Наступила тишина. Дима покраснел. Света попыталась его остановить:
— Мама, это неважно…
— Нет, Светлана. Это самое важное. — Ирина посмотрела на всех присутствующих, обвела взглядом этот суд присяжных в лице родственников. — Я умирала от жара. А мой сын, которому я отдала всю себя, ответил мне: «Мы заняты. У нас кино. Мы не можем отменить наш отдых. Сами справляйтесь, мама».
Тишина стала невыносимой. Ирина сделала шаг вперед.
— Запомните, родственники. Когда я была на грани, они выбрали кино. Когда им понадобилось, чтобы я спасла их задницы после аварии и выселения, они закричали о долге! Мой долг закончился в тот день, когда мой сын предпочел блокбастер жизни родной матери!
Она снова повернулась к Диме и Свете.
— Вы сказали: «Сами справляйтесь». Я справилась. Я сдала комнату, я нашла себе занятие, я научилась говорить «Нет». Я наконец-то живу для себя. И знаете что? Это — лучшее кино в моей жизни!
Она взяла свою сумочку, и ее силуэт, впервые за долгие годы, казался не тяжелым, а легким. Легким, как птица, сбросившая с себя гири.
— А вы? Справляйтесь. И внука ко мне привезете только тогда, — ее голос стал тверже камня, — когда научитесь говорить не «Ты должна», а «Спасибо, мама».
Ирина вышла из зала. Не оглянулась. Она чувствовала, что за спиной, в этой прогнившей системе семейного долга, рухнул ее личный тюремный замок. Родственники молчали, глядя на Диму и Свету, в глазах которых теперь была не обида, а страх — страх перед матерями, которые внезапно обрели свободу.