Глава 22. Последняя тень Рима
Весна 1461 года. Бурса
Влажный ветер с Мраморного моря приносил облегчение, но старая рана на бедре всё равно ныла. Тупая, тягучая боль — вечное напоминание о том страшном дне под стенами Белграда. Пять лет прошло, а тело Султана помнило всё, словно это случилось вчера.
Мехмед стоял на широкой террасе дворца, опираясь на резные перила. Если присмотреться, можно было заметить, как он переносит вес на здоровую ногу. Но никто из слуг не смел поднять глаз выше подола его кафтана.
Ему было всего двадцать девять. Возраст расцвета для мужчины. Но зеркало показывало другое. В густой чёрной бороде поселилась ранняя седина, а под глазами залегли глубокие тени. Взгляд Повелителя стал тяжёлым, давящим, как могильная плита. Бремя Империи, которую он выковывал из огня и крови, весило больше любой рыцарской кольчуги.
— Запад закрыт, Махмуд, — голос Султана прозвучал тихо, но отчётливо, перекрывая шум дворцового сада. — Венгры вцепились в Дунай, словно бешеные псы в кость. Пока мы не готовы к новому удару там.
Великий визирь Махмуд-паша Ангелович, стоявший в двух шагах позади, почтительно склонил голову. Он знал своего господина: тот не жаловался, он размышлял вслух.
— Но у орла два крыла, мой Падишах, — мягко заметил визирь. — Если подбито левое, удар наносит правое.
Мехмед медленно обернулся. В его глазах вспыхнул тот самый опасный огонь, который видели защитники Константинополя перед штурмом.
— Истинно так. Трапезунд. Последний осколок разбитого зеркала Рима.
Трапезундская империя. Гнездо династии Комнинов на южном берегу Чёрного моря. Город, утопающий в византийской роскоши, торговле и бесконечных интригах. Давид Комнин, гордо именующий себя Императором, исправно платил дань Османам, но втайне плёл паутину заговора, мечтая вернуть христианский крест на эти земли.
— Они заключили союз, — продолжил Мехмед, сжимая кулак так, что побелели костяшки. — Комнин выдал свою племянницу, красавицу Феодору, за Узун-Хасана.
Узун-Хасан. «Длинный Хасан». Владыка Белых Баранов, повелитель государства Ак-Коюнлу. Мощный туркменский вождь, чьи владения простирались от Восточной Анатолии до самого Ирана. Он был силён, амбициозен и считал Османов лишь удачливыми выскочками.
— Этот брак — кинжал, приставленный к нашей спине, — процедил Султан. — Если Узун-Хасан ударит с востока, а крестоносцы одновременно навалятся с запада, нас разорвут на части. Мы должны вырвать этот кинжал, пока он не пустил кровь.
— Но горы, мой Султан... — осторожно напомнил Махмуд-паша, зная, что рискует вызвать гнев. — Понтийские хребты неприступны для большой армии. А Узун-Хасан уже отправил свою мать, почтенную Сару-хатун, для переговоров.
Мехмед усмехнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего его врагам.
— Я наслышан о Саре-хатун. Говорят, она умнее десяти визирей и правит своим сыном, как искусный кукловод. Что ж... я окажу ей честь. Я встречусь с ней. Но не здесь, на шёлковых подушках.
Он резко оттолкнулся от перил, превозмогая боль в ноге.
— Готовь армию, Махмуд. Мы идём не просто на войну. Мы идём на прогулку по облакам.
ТРОПА НАД БЕЗДНОЙ
Понтийские горы. Зиганский перевал.
Это нельзя было назвать дорогой. Это была узкая козья тропа, висящая над головокружительной бездной, где внизу, в тумане, ревели горные потоки.
Османская армия, привыкшая к широким равнинам Фракии, стонала и проклинала этот день. Дождь здесь не прекращался ни на минуту. Густые леса из исполинских елей и диких рододендронов, окутанные вечным сырым туманом, казались заколдованными. Колёса пушек вязли в жирной глине, лошади срывались в пропасть, и их испуганное ржание эхом разносилось по ущельям.
Но солдаты шли. Потому что впереди шёл он.
Мехмед не ехал в повозке. Он даже не сидел верхом на своём любимом скакуне. Великий Султан, Повелитель двух морей и двух материков, шёл пешком.
В простом походном плаще, промокшем насквозь, опираясь на грубый посох, он карабкался по скользким камням плечом к плечу с простыми воинами. Его дорогие сапоги были облеплены грязью, дыхание с хрипом вырывалось из груди, превращаясь в пар.
Каждый шаг отдавался острой болью в бедре. Но он не позволял себе остановиться. Он знал: стоит ему показать слабость, и армия встанет.
Янычары, видя своего Падишаха по колено в грязи, молча стискивали зубы. Они впрягались в канаты вместо павших мулов и на руках тащили тяжёлые пушки вверх по склону.
— Зачем вы так истязаете себя, Хюнкяр? — не выдержал старый пехотинец, подавая Султану мозолистую руку на особенно крутом подъёме.
Мехмед принял помощь, вытер грязной рукой пот со лба и посмотрел солдату в глаза.
— Если я не пройду этот путь сам, как я смогу требовать этого от вас? — ответил он хрипло. — Трапезунд — это золотое яблоко, отец, но оно висит на самой высокой ветке. Чтобы его сорвать, нужно тянуться.
Они прорубали просеки в девственном лесу топорами. Они строили мосты над бурлящими реками за считанные часы. Это был подвиг, равный тому дню, когда корабли по суше прошли в Золотой Рог.
Воля одного человека тащила тысячи людей через небеса.
ДУЭЛЬ С КОРОЛЕВОЙ ВОСТОКА
Лагерь в Яссы-Чемен.
Когда измотанная армия наконец спустилась с самых высоких хребтов, их уже ждало посольство Ак-Коюнлу. Но во главе его стоял не воин с саблей наголо.
Там стояла пожилая женщина. Её лицо было изборождено морщинами мудрости, а тёмные глаза видели рождение и смерть государств.
Сара-хатун. Мать Узун-Хасана. Настоящая Королева Востока.
Мехмед принял её в своём шатре с почестями, достойными императрицы. Он лично встретил её у входа и усадил на лучшие подушки рядом с собой. В знак высочайшего уважения он называл её «Ана» — Мать.
Это была великая игра. Словесная дуэль двух гениев, где вместо клинков скрещивались смыслы.
— Сын мой, Мехмед, — начала Сара-хатун, отпивая ароматный щербет из серебряной чаши. Голос её был мягок, как шёлк, но в нём чувствовалась сталь. — Зачем ты проделал такой ужасный путь?
Она окинула взглядом его исхудавшее лицо, обветренную кожу.
— Твои ноги сбиты в кровь, твоё лицо почернело от горного ветра. Разве стоит этот Трапезунд таких мучений? Это всего лишь крепость на берегу моря, осколок прошлого. Мой сын Хасан — твой друг и брат. Зачем ссориться из-за неверных греков?
Она говорила мягко, по-матерински, пытаясь усыпить его бдительность, пытаясь спасти союзника своего сына — Давида Комнина. Каждое её слово было пропитано заботой, но за этой заботой скрывался холодный расчёт.
Мехмед едва заметно улыбнулся. Он искренне уважал эту женщину. В мире мужчин она сумела стать той, с кем считаются короли. Но он знал цену её словам.
— Ах, матушка, — ответил он. Его голос был полон сыновьей почтительности, но глаза оставались твёрдыми, как холодная сталь дамасского клинка. — Ты спрашиваешь, стоит ли оно того?
Он медленно положил руку на эфес своего меча. Пальцы привычно обхватили рукоять.
— Этот меч — меч Ислама, матушка. В руках у меня не просто сталь, а знамя Пророка. Если я буду жалеть свои ноги, если я буду искать лёгких путей и нежиться в гареме, разве не назовут меня трусом? Разве не скажут потомки, что я предал Газават?
Он наклонился к ней ближе, и в полумраке шатра его лицо показалось ей ликом хищной птицы.
— Я терплю эти лишения не ради каменистой земли. И не ради золота Трапезунда. Я терплю их, чтобы завтра, в Судный День, когда я предстану перед Аллахом, Он не спросил меня: «Мехмед, почему ты остановился? Почему ты не дошёл?».
В шатре повисла тишина. Слышно было лишь, как потрескивает фитиль в масляной лампе.
Сара-хатун молчала. Она смотрела на него и понимала: перед ней не просто завоеватель, жаждущий славы. Перед ней человек, одержимый миссией. Его нельзя купить золотом. Его нельзя запугать союзом. Его нельзя уговорить, взывая к логике. Он движим верой и целью, которые выше земных благ.
В этот миг она поняла, что Трапезунд обречён. И её задача теперь изменилась — нужно спасти своего сына, Узун-Хасана, от войны с этим страшным человеком.
— Ты прав, сын мой, — наконец вздохнула она, склоняя голову. — Твоя вера крепка, как эти горы. Пусть будет так, как ты хочешь. Мой сын не поднимет меч против тебя ради греков.
Союз был разорван. Без единого выстрела. Мехмед победил огромную армию Ак-Коюнлу одним разговором в шатре.
КОНЕЦ ИСТОРИИ
15 августа 1461 года. Стены Трапезунда.
Когда османский флот Махмуда-паши чёрной тучей закрыл горизонт моря, а армия Мехмеда, словно лавина, спустившаяся с гор, окружила город с суши, Император Давид Комнин понял: это конец.
Он до последнего ждал помощи от Узун-Хасана. Всматривался в восточные холмы, надеясь увидеть знамёна Белых Баранов. Но помощи не было. Вместо войска пришло письмо от Сары-хатун. В нём было всего несколько слов: «Смирись. Буря пришла, и её не остановить».
Трапезунд, город сказочных богатств, последний наследник великой Византии, сдался без боя.
Мехмед въехал в город через главные ворота. Он снова увидел то, что любил больше всего на свете: древние церкви с мозаиками, богатые дворцы, библиотеки, полные мудрости веков. Но на этот раз сердце его билось ровно. Он не чувствовал того священного трепета, что охватил его в Константинополе восемь лет назад.
Это была просто работа. Завершение начатого. Последний мазок кисти на великом полотне.
Давид Комнин, последний василевс ромеев, вышел к нему со всей своей семьей. Он преклонил колени в пыли и положил ключи от города к копытам коня Султана.
Мехмед смотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было торжества, только спокойное удовлетворение.
— Встань, — произнёс он. — Я дарую тебе жизнь, Комнин. Ты и твоя семья поедете в Эдирне. Я дам вам богатые поместья. Живите в мире, молитесь своему Богу. Но помните: вы больше не императоры. Вы — мои подданные.
(Мехмед ещё не знал, что через два года перехватит тайное письмо Давида к врагам и будет вынужден казнить его за измену. Но сегодня, в этот солнечный день, он был искренне милосерден).
Султан поднялся в древнюю цитадель. Отсюда открывался вид на бескрайнее Чёрное море, блестевшее под солнцем как расплавленное серебро.
Теперь это море стало его внутренним озером. Крым, Амасра, Трапезунд, Константинополь — всё побережье склонило голову перед знаменем с полумесяцем.
— Махмуд, — позвал он визиря, не отрывая взгляда от горизонта.
— Я здесь, Повелитель.
— Посмотри на эти воды. Мой отец говорил мне, что море — это стена, которая защищает нас. А я говорю тебе, что море — это дорога. И она ведёт нас к величию.
Он повернулся к Саре-хатун, которая с достоинством сопровождала его в этом триумфе.
— Матушка, — сказал он ей с тёплой улыбкой. — Передай своему сыну мой привет. Скажи Хасану, что я уважаю его силу и мудрость. Но скажи ему также: пусть он смотрит на Восток. Потому что Запад теперь принадлежит мне. Весь Запад.
Сара-хатун низко поклонилась. В её мудрых глазах читался страх, смешанный с невольным восхищением.
— Ты — истинный Фатих, сын мой. Этот мир слишком тесен для тебя.
Мехмед остался стоять на крепостной стене. Солёный ветер трепал полы его кафтана. Нога снова начала ныть, напоминая о цене, которую приходится платить за каждый шаг к бессмертию.
Он взял Трапезунд. Он закрыл последнюю страницу истории Византии. Римская империя окончательно исчезла с лица земли, растворившись в его государстве, как сахар в воде.
Но его взгляд уже скользил дальше. Через море. На север. В сторону Валахии.
Туда, где в тёмных, непроходимых лесах поднимал голову его старый знакомый. Друг детства, с которым они когда-то делили хлеб и мечты.
Влад Дракула.
Воспоминание о нём холодом обожгло сердце. Мехмед прикрыл глаза, и перед ним возник образ не мальчишки, которого он знал, а чудовища, о жестокости которого уже слагали легенды.
— Скоро, Влад, — прошептал Мехмед, и ветер унёс его слова в море. — Скоро мы встретимся. И посмотрим, чья воля окажется твёрже стали. И чей кол окажется острее.
Армия возвращалась домой, нагруженная золотом Комнинов. Мехмед ехал в карете вместе с Сарой-хатун, ведя с ней долгие, тягучие беседы о философии и боге. Он победил неприступные горы. Он победил хитроумной дипломатией. Он победил саму историю.
Но в глубине души, там, где не мог заглянуть ни один визирь, Султан знал: самая страшная битва ещё впереди. Битва не за земли, а за душу.
Тьма сгущалась на севере, и у этой тьмы было имя.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.