Все главы здесь
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА
Глава 42
Когда сын ушел, крепко обняв ее в дверях и пообещав приехать завтра тоже, тишина в квартире словно разом снова обрушилась на Нину.
Она закрыла дверь, обернулась — и комната вдруг поехала.
Не мягко, не слегка — а резким круговоротом, будто ее подхватил невидимый водоворот. Сердце забилось так быстро, что она схватилась за стену: еще чуть-чуть — и выпадет из груди.
Она едва дошла до дивана, села, пытаясь отдышаться. Все ее существо сжалось в одно ощущение — что что-то идет не так, совсем не так. Не усталость и не тревога. Что-то другое, недоброе.
«Что это со мной? Почему я так… будто проваливаюсь?»
Мысли путались. Она положила ладонь на лоб, но стало только хуже — внутри все дрожало, как тонкое стекло льда.
И тогда, будто пронзило:
«Наверное… мерзкий Альцгеймер все-таки подкрался…»
Эта мысль была страшна, но пришла так отчетливо, что Нина вздрогнула.
«Нет. Так нельзя оставлять. Завтра же пойду в поликлинику. Если смогу…»
Она легла, закрыла глаза, но тревожное биение сердца еще долго не давало ей покоя, напоминая, что с ней происходит что-то серьезное… и избегать этого уже невозможно.
Утро встретило Нину странно светло. Казалось, сама квартира, пропахшая вчерашней самсой и теплым ароматом кофе, подбадривала ее. Голова не раскалывалась так, как ночью, а тело чувствовало легкую, почти неожиданную живость.
На скорую руку она приготовила себе кофе, налила его в любимую кружку, а рядом положила вчерашнюю самсу. Сидела на кухне, тихо жевала, делая глотки горячего напитка, и удивлялась — как странно вкусно ощущается сегодня холодная самса, как будто сама жизнь решила подбросить ей небольшой подарок перед тяжелым шагом.
Когда чашка опустела, она собрала сумку, надела пальто и вышла на улицу, чувствуя под ногами привычную московскую мостовую. Шум города, запах свежего утра, прохожие — все казалось в этот день обычным, но в то же время пока еще чужим, будто она снова училась дышать в этом мире.
Доктор, к которому она направлялась, поставил ей страшный диагноз полгода назад. Тогда это слово как острый нож разрезало внутренний мир на куски, и Нина боялась смотреть в глаза будущему. Сегодня же она шла к нему не с паникой, а с тихой, настороженной решимостью: пора узнать, что изменилось, пора услышать правду.
С каждым шагом по знакомым улицам мысли немного прояснялись, сердце билось ровнее, а внутри, будто где-то в глубине, росла слабая, но устойчиво теплая уверенность: я справлюсь. Ничего. Надо просто идти дальше.
Нина прошла тяжелый путь до поликлиники. Кажется, каждый шаг давался с трудом, а каждая минута растягивалась до вечности. В руках дрожала сумка, плечи были напряжены, а мысли будто путались в клубок: что, если… что, если…
Наконец она подошла к кабинету, в коридоре никто не ожидал своей очереди, глубоко вдохнула и толкнула дверь.
И тут…
Доктор посмотрел на нее удивленно, вдруг что-то вспомнил, понял, вскочил с места, словно его давно потерянная знакомая только что появилась на пороге, заорал:
— Нина Сергеевна, голубушка! Ну куда же вы пропали?!
Нина отшатнулась, чуть не подпрыгнув от неожиданного приема и чуть не повернув по инерции обратно в коридор. Ее сердце едва не выскочило из груди: «Да что за… странная реакция? Он что, меня сейчас подхватит на руки или обнимать кинется?»
— Мы к вам несколько раз ходили! — продолжал врач, не замечая ее испуга. — Телефон ваш не в сети. И сына вашего тоже. Вы куда сразу пропали?
Нина, ошарашенная, попыталась выдавить что-то осмысленное:
— Э… я… ну… вы… диагноз… уехала.
Врач резко поднял руки:
— Так нет у вас Альцгеймера!
Нина моргнула, не веря своим ушам.
— Как нет? — выдавила она, с трудом удерживая равновесие.
— Да так — нет, и все. Альцгеймер у Звагиной Нины Сергеевны. Понимаете? Звагиной! — доктор намеренно растянул звук «а». — А у вас все идеально.
В этот момент сознание Нины окончательно дало сбой — ноги подкосились, голова закружилась, и она рухнула на стул, а потом и вовсе в обморок.
Доктор перепугался и зачастил:
— Голубушка, держитесь! Это радость, а не беда! Ну что ж вы? Раечка? — крикнул он в коридор безнадежно, зная, что медсестры никогда нет на месте.
А в голове у Нины еще долго, между тьмой и сознанием, вертелось одно-единственное слово: идеально…
Она очнулась быстро с мягким потрясением, медленно моргая, словно пытаясь вернуть себе ощущение реальности. Голова кружилась, но уже не от ужаса — скорее от облегчения, от того, что прекрасная новость ударила ей прямо в сердце.
Она вздохнула, чуть дрожащей рукой поправила волосы и, все еще сидя, начала говорить сама с собой: «Ну и что теперь? Как так? Почему полгода я мучилась…»
— Подождите, — вдруг услышала она, и врач поправил очки, глядя на нее внимательным, слегка строгим взглядом: — Присядем, Нина Сергеевна.
— Присядем? — переспросила она, и в ее голосе сквозило удивление. — Ну… хорошо…
Она села, все еще слабо покачиваясь на стуле, и вдруг сама не заметила, как начала рассказывать:
— Но позвольте… а откуда у меня провалы в памяти? Меня часто трясет, особенно последнее время. Сердце стучит. Головокружение…
Слова сливались одно с другим, набегая волнами, и Нина вдруг обнаружила, что уже не держит пауз, не думает, что кому-то нужно объяснять последовательность. Она просто изливала все, что накопилось за это лето и осень, все, что пережила в Юсупхоне, в горах, с Колей, с Василей, со своими мыслями, страхами, радостями.
— Я ездила… я провела все лето там, а потом осень… И я встретила человека… — голос дрожал, но слова катились непрерывно, сами собой. — Мы были вместе… я смеялась, я плакала… а потом… потом мне стало плохо, все хуже и хуже… я решила вернуться сюда, а тут все вокруг стало чужим…
Доктор сидел спокойно, слушая, поправляя очки, тихо кивая головой. Он не перебивал, не давал советов. Он просто был рядом, давая ей возможность высказать все, что внутри, дать голос тем переживаниям, которые без этого, казалось, могли разорвать ее изнутри. Он это сразу понял.
Нина постепенно почувствовала, как напряжение слегка спадает, как слова становятся легче, как будто вместе с рассказом выходит часть тревоги, оставляя после себя не страх, а облегчение.
Доктор вскинул брови и откинулся на спинку кресла, все еще время от времени поправляя очки указательным пальцем. В его взгляде читалось удивление, восхищение и легкая тревога одновременно.
— Да вы… — начал он медленно, будто подбирал слова, — пережили за лето столько, что не каждая молодая женщина выдержит!
Нина моргнула, не понимая, как реагировать.
— Да какая же психика справится? А лет вам сколько? — продолжал он, всматриваясь в нее. — А возраст-то никто не отменял. И климат опять-таки — другой! Жара! Потом прохлада. Перемены погоды, высоты. Нет, нет, решительно нет. Вы здоровы, и точка. А то, о чем вы говорите, — и у молодых может возникнуть. Знаете, сколько их ко мне приходит? — доктор махнул рукой. — И трясет их, и голова кружится, и в обморок падают, настроения нет, апатия, тревоги! Что вы! Вы даже не представляете.
Она села прямо, пытаясь осознать, что услышала, а доктор вдруг наклонился к ней чуть ближе и тихо, почти с заботой, добавил:
— И еще позвольте дать совет. Уезжайте. Сдайте квартиру и уезжайте. Там настоящая жизнь. Рай! Я бывал там! Остался бы! Честное слово — остался. Какая там природа, а какой чистый воздух, вода, овощи, фрукты, кумыс, каймак. Эх… завидую я вам, Нина Сергеевна. А еще любовь! Друзья! Летом снова лагерь! Ни минуты бы не остался здесь. А вы добровольно вернулись! Что ж вы?
Нина удивленно приподняла брови:
— Доктор… а вы и правда так думаете?
Он уверенно кивнул, даже слегка улыбнувшись:
— Я уверен. Езжайте к нему, к любимому, к Николаю. Живите и наслаждайтесь жизнью! Настоящей жизнью, а не этой гонкой за выживанием.
Слова доктора звучали как гром среди ясного неба, как мощный ветер, сдувающий тяжелый слой тревоги с ее плеч. Нина сидела, слегка ошарашенная, и впервые за долгое время почувствовала, что перед ней открывается пространство для настоящей жизни — без страха, без ощущения невозможности, просто для того, чтобы быть и дышать.
Татьяна Алимова