— Ты серьёзно думаешь, что я после целого рабочего дня побегу тебе за таблетками? Не начинай, а? У меня выходной, в конце-то концов!
Эти слова не просто повисли в душной тишине спальни. Они ударили, как хлыстом, оставив на коже невидимый, но жгучий рубец. Пять лет. Целых пять лет они с Игорем были… кем? Семьёй? Партнёрами? Аня уже и сама не знала, как правильно назвать то, во что превратилась их жизнь. Когда-то, в самом начале, в той далёкой, почти сказочной жизни, всё было иначе. Они ведь всё, ну вот абсолютно всё, делали вместе. Как два сообщника, как единый механизм. Вспомнилось, как они на первую совместную зарплату купили старенькую, вишнёвую «девятку», которая глохла на каждом втором светофоре. И решили, что поедут на ней к морю, дикарями. Все отговаривали, крутили пальцем у виска. А они полночи напролёт сидели в гараже: Игорь, перепачканный мазутом, копался под капотом, а Аня, подсвечивая ему фонариком телефона, вслух читала с форумов автомобилистов, как «продуть карбюратор». Они спорили, психовали, когда что-то не получалось, но потом вместе пили остывший чай из термоса и снова лезли под эту несчастную машину. И ведь доехали! Игорь тогда, стоя на берегу и обнимая её, пропахшую бензином, с гордостью сказал: «Мы — банда, Анька! Мы команда». И Аня верила, безоговорочно, впитывала каждое слово.
А потом, за последний год, что-то сломалось. Тихо, без треска. Будто внутри механизма стёрлась одна крошечная, но самая важная шестерёнка. Игоря словно подменили. На его место пришёл чужой, колючий, раздражительный мужчина с вечно недовольным лицом. Любая, самая невинная просьба натыкалась на глухую стену непонимания и агрессии. «Я мужчина, а не твоя прислуга», — бросал он, когда она просила вынести пакет с мусором, который он же и наполнил. «Хватит грузить меня своей ерундой», — это был его стандартный ответ на её попытки поговорить о планах на отпуск или о больной маме. Всё, что касалось её жизни, её мыслей и чувств, вдруг превратилось в «ерунду». И самое страшное — ерундой стала и она сама. Анна отчаянно цеплялась за прошлое, списывая всё на кризис. Новая должность, ответственность, усталость. Ну, бывает же, с кем не бывает. Она научилась проглатывать обиды, молчать, когда хотелось кричать. Она надеялась, что нужно просто переждать, перетерпеть. Только вот терпение, оказывается, ресурс конечный. И её запас подходил к концу.
Конфликт не просто назревал, он уже перезрел и начал источать ядовитый запах разложения, отравляя воздух в их маленькой квартире. Игорь окончательно и бесповоротно отстранился от всего, что имело отношение к быту. Словно совместная жизнь была чем-то постыдным, унизительным для его великого мужского предназначения. Уборка, готовка, оплата счетов, вечная проблема — «что купить на ужин?» — всё это стало исключительно Аниной головной болью. Его день строился по одному и тому же сценарию: прийти с работы, бросить портфель у порога, пройти на кухню, заглянуть в холодильник и с разочарованием спросить: «А поесть ничего нет?». А потом — падение на диван. Включение телевизора на полную громкость было ритуалом, сигналом для неё: «Не подходи, не трогай, я в своём мире».
Он действительно перестал её слушать. Не просто не вникал, а физически не воспринимал её речь как источник информации. Она могла рассказывать, как её подставили на работе, как она боится грядущего сокращения, а он смотрел в экран, где двадцать два мужика гоняли мяч, и по его отсутствующему взгляду было ясно — он не здесь. Он где-то там, в мире больших денег и громких побед, где нет места её мелким проблемам. Раньше он замечал всё: новую стрижку, оттенок помады, даже то, как она грустно поджимает губы. Теперь она могла хоть налысо побриться — он бы и бровью не повёл. Он перестал интересоваться её жизнью, её мыслями, её чувствами. Как будто у неё их и не было вовсе. Она должна просто вовремя подавать ужин и молчать. Аня чувствовала, как между ними растёт толстая стеклянная стена. Она видела его, он — её, но дотронуться, докричаться было уже невозможно. И с каждым днём дышать за этой стеной становилось всё труднее.
А потом она заболела. Не просто чихнула пару раз, а свалилась по-настоящему. Температура под сорок прибивала к кровати, ломота выкручивала суставы, а голова раскалывалась так, будто в неё медленно вбивали раскалённый гвоздь. Мир сузился до размеров комнаты и плыл перед глазами мутными пятнами. Утром, собрав остатки сил, она прохрипела Игорю, который бодро собирался куда-то в свой законный выходной, насвистывая под нос:
— Игорь, пожалуйста… сделай хотя бы чай. Горячего чего-нибудь. И в аптеку сходи, у меня жаропонижающее закончилось, совсем нет.
Он обернулся и посмотрел на неё. В его взгляде не было ни сочувствия, ни беспокойства. Только холодное, откровенное раздражение.
— Ты не при смерти. Не начинай ныть, у меня выходной.
И добавил, уже обуваясь в прихожей и весело переговариваясь с кем-то по телефону:
— Я с ребятами договорился, на пиво. Так что не жди.
Хлопнула входная дверь. И тишина. Не просто отсутствие звуков, а оглушительная, давящая тишина, в которой каждый удар её сердца отдавался новой волной боли в висках. Вечером она лежала в полной темноте. Лекарств не было. Сил, чтобы встать и самой дойти до кухни, — тоже. За стеной громко, заливисто смеялись соседи, у них, кажется, был какой-то праздник. Оттуда доносились обрывки весёлой музыки, звон бокалов, счастливые голоса. А у неё — только пульсирующая боль и звенящая, мёртвая пустота в квартире. И вдруг, в этой темноте и абсолютном одиночестве, её пронзила мысль. Ясная, острая и холодная, как осколок льда. Ей плохо не от вируса. Вернее, не только от него. Ей невыносимо, физически больно от этой пустоты рядом. От ясного, как вспышка молнии, осознания, что человеку, которого она считала самым близким, просто наплевать. Не просто лень или неохота. А именно наплевать — жива она тут или уже нет. Он даже чашку чая не сделал. Не просто отказал, он обесценил её боль, её просьбу, её саму. И в этот момент что-то окончательно умерло. Не осталось ни капли надежды, ни крупицы желания что-то спасать. Осталась только выжженная пустыня внутри. И холод.
Наутро температура спала, оставив после себя оглушающую слабость и странное спокойствие. Словно после долгой бури наступил полный штиль. Аня встала, покачиваясь, и, держась за стену, дошла до шкафа. Начала методично, без суеты, доставать свои вещи и складывать в дорожную сумку. Она не спешила. Складывала кофточки, джинсы, старый любимый свитер. На тумбочке, рядом с его часами, оставила короткую записку, выведенную твёрдым, почти незнакомым почерком:
«Не переживай, лечиться я умею сама».
Потом набрала номер подруги. Оля сняла трубку после первого же гудка.
— Оль, можно я у тебя поживу немного?
— Что случилось? Он опять? — голос подруги был встревоженным, но твёрдым.
— Я потом расскажу. Можно?
— Господи, Анька, конечно! Какой вопрос? Жду.
И эта простая, будничная фраза, это спокойное, безусловное участие прозвучали для Ани громче самых пылких признаний в любви. Она вызвала такси и, в последний раз окинув взглядом квартиру, где умерло её пятилетнее прошлое, вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Не оглядываясь.
Игорь объявился только к вечеру следующего дня. Его звонок застал Аню на Олиной кухне, с чашкой горячего бульона в руках. Его голос в трубке был полон праведного, ревущего гнева.
— Ты что себе позволяешь? Что за истерика на пустом месте? Ты где вообще? А ну вернись домой и не позорь меня!
Аня слушала его и удивлялась тому спокойствию, которое царило у неё внутри. Ни обиды, ни злости. Пустота. Чистый лист.
— Я подаю на развод, Игорь, — сказала она ровным, безэмоциональным голосом. — Нам делить нечего, квартира съёмная, а общих детей нет. Я больше не хочу жить с равнодушием. Понимаешь, совсем не хочу.
На том конце провода повисла ошеломлённая пауза. Кажется, до него начало доходить, что это не очередной каприз.
В суде он вёл себя совершенно иначе. Смотрел затравленным щенком, пытался поймать её взгляд, говорил что-то про «трудный период» и просил «дать ещё один шанс». Уверял, что «всё осознал и всё понял». Но Аня смотрела на него и не видела раскаявшегося мужа.
— Понимаете, ваша честь, — сказала она тихо, когда судья дала ей слово, но обращалась она к Игорю. — Дело ведь не в каких-то глобальных вещах. Ты даже чашку чая не смог мне сделать, когда я болела. Простую, обычную чашку чая. Что уж говорить о семье. О какой семье вообще может идти речь?
Она видела, как дрогнуло его лицо. Он понял. Кажется, в этот самый момент он наконец-то всё понял. Но было уже безнадёжно поздно.
Прошёл год. Аня по-прежнему работала в своей фирме, но что-то в ней неуловимо изменилось. Спина стала прямее, взгляд — спокойнее и увереннее. Ушла та загнанная, тревожная тень из её глаз. Она будто посвежела, сбросив с плеч невидимый, но неподъёмный груз. Она больше не пыталась кому-то угодить, не подстраивалась, не терпела. Она просто жила. Своей жизнью.
На шумном новогоднем корпоративе к ней подошёл коллега из смежного отдела. Андрей. Спокойный, немногословный мужчина с добрыми глазами. Они разговорились о какой-то ерунде. О новом сериале, о смешном коте из интернета, о том, что оба терпеть не могут оливье. Он не сыпал комплиментами, не обещал «свернуть горы» и достать луну с неба. Он просто слушал. Внимательно. И, что самое удивительное, слышал.
А через неделю, посреди рабочего дня, Аня громко чихнула. Дурацкий офисный кондиционер. Через пять минут на её столе бесшумно появилась дымящаяся чашка. С ароматным чаем, долькой лимона и ложечкой мёда. Андрей поставил её и, чуть смущённо улыбнувшись, сказал:
— Пей. Горячее помогает. Говорят.
Аня подняла на него глаза. И в этот момент, глядя на эту простую чашку, на пар, поднимающийся от неё, она вдруг всё поняла. Поняла, как на самом деле выглядит настоящая, непридуманная забота. Она не в громких словах и не в безумных поступках. Она вот в этом. В простом, тёплом, человеческом внимании. В чашке чая, которую тебе приносят не потому, что ты попросил или потребовал, а просто так. Потому что ты чихнул. Потому что ты есть. И Аня улыбнулась. По-настоящему, открыто, всем сердцем. Жизнь, оказывается, не закончилась. Она только начиналась. И она обещала быть тёплой. Как этот неожиданный чай.