Однажды, позёвывая от нечего делать, узколобый и широкозадый хан Олзой оповестил своих подданных:
— Кто соврёт так, чтобы я не поверил, — тому чайную чашку золота!
Первый пожаловал придворный пекарь Маласхай:
— Великий, у моего деда есть длинный шест. По ночам мой баабай размешивает этим шестом звёзды на небе, как я в пекарне размешиваю тесто в квашне…
— Удивил! — прищурился хитрый хан. — У моего баабая-хана был такой длинный чубук у трубки, что он прикуривал не от костра, а от самого солнца. Можешь проваливать!
Пожаловал ханский министр Сокто, похвастал:
— Повелитель, мой отец запасся навсегда водой, выкопал в горах ручей и принёс его в бурдюке к своей юрте. И тут пил.
— Хи-хи! — заблеял по-козьи Олзой, — а мой отец привёз на тысяче тэмэнов вот это озеро, что возле дворца… Проваливай!
Явился придворный портной Шагдур:
— Хан-отец, сегодня ночью так гремел гром, что распоролся шов у неба. Я сразу же схватил иглу, нитку-жилку и поставил заплату в десять вёрст длиной и пять шириной…
Бездельник Олзой усмехнулся — вранье портного понравилось, показалось забавным, но тут же хитрющий толстяк нашёлся:
— Зашил, толкуешь, небо? Но зашил ты его худо — видишь, с утра сквозь дыру моросит дождь. Топай от меня на своих дырявых унтах. Сначала, хвастун, унты свои зашей, а потом берись за починку вечного неба!
Под конец прибыл пастух Тархас. Он подъехал ко дворцу на телеге, на которой гремела пустая бочка.
Хан удивился:
— Пастух Тархас, что за бочку ты приволок ко мне и почему она пустая?
— Приехал, великодородный, за долгом.
— Кто же тебе должен?
— Ты, многотяжкий, ты…
— Я? Тебе? Первый раз слышу!
— Ты, великожирный, забыл разве? Ты должен мне бочку золота.
Хан Олзой захрюкал от злости:
— Врёшь, пастух! Брешешь, собака!
Но не смутился дотошный пастух Тархас:
— Великопузый хан! Так, значит, ты не веришь тому, что я говорю?
— Конечно, нет!
— Тогда, великосальный, как ты обещал всенародно, давай мне чайную чашку золота.
— Ах, да! — спохватился хан. — Верю, верю. Ты, уважаемый, сказал правду…
— Тогда, если я сказал правду, верни, великобрюхий, мне долг — бочку золота.
Рассвирепел узколобый и широкозадый Олзой. Припёр его простой, дотошный пастух, как говорят, к стенке. Но делать нечего. Кругом народ стоит, смотрит, слышит разговор, усмехается. Толстяк-бездельник забил отбой. Лучше уж отдать чашку, но не бочку золота…
— Ладно, пастух. Четхур с тобой. Я верю в то, что ты, забоди тебя бык, соврал… Верю.
И под громкий смех улусников Олзой-хан отдал смекалистому пастуху чайную чашку золота.