Не родись красивой 15
Довольный Степан Михайлович отправился домой к семье, а Кондрат направился туда, где звучали музыка, и молодёжный гомон.
Он сразу попал в вихрь веселья. Девки кружили, хохотали, парни притопывали каблуками. На пару мгновений Кондрат растерялся — давно он не бывал среди своих, всё дела, списки, хождения по дворам, отчёты.
Но стоило ему вдохнуть весёлого задора и почувствовать жар гулянки, как он будто встряхнулся, стал снова тем самым Кондратом, которого знала деревня до перемен: лёгким, бойким, с огнём в глазах.
Он нашел глазами брата. Колька стоял в сторонке, у стены, разговаривал вполголоса с Сёмкой и Лукьяном. Те хохотали, перебивая друг друга, а Колька изредка кивал, моргал и чуть улыбался.
Кондрат подошёл, хлопнул его по плечу так, что тот вздрогнул.
— Чего, брат? — весело сказал он. — В пляс не идёшь? Или ноги устали от дум да мечтаний?
Колька смутился, пригнул голову.
— Да так… — буркнул он.
Кондрат засмеялся. Настроение у него сегодня было редкостно лёгкое — сказывалось начальственное «молодец», похлопывание по плечу. Всё будто складывалось правильно, так, как он давно хотел: он нужен новой жизни, его слово слышат, его работу хвалят.
— Пошли! — сказал он брату, кивнув в центр, - али мы плясать не можем?
Колька слегка покраснел, шагнул следом за братом. Ноги сами выделывали коленца, подчиняясь музыке и всеобщему настроению.
Гармонь всё играла и играла, будто испытывала деревенских плясунов на выносливость и стойкость. Наконец, замолкла, давая минуты отдыха. Плясуны быстрее занимали места на лавках, что были расставлены вдоль стен, раскрасневшиеся девчонки поправляли ленты, приглаживали сбившиеся косы.
Маринка искала, куда бы примоститься, и как бы случайно оказалась рядом с Кондратом. Она села, не прикасаясь к нему, но так близко, что Кондрат почувствовал её тепло.
А Степан уже заводил песню. Её подхватили, и голоса заполнили все пространство.
— Что, Кондрат, загрустил? — Маринка повернулась к нему вполоборота, её глаза смеялись. — Не подпеваешь? Али голос потерял?
Кондрат хмыкнул.
— Да чего грустить, — буркнул он. — Слушаю.
Маринка не отступала. Она жила этим моментом, ждала его. Её улыбка не исчезла, наоборот — стала мягче, настойчивее.
— Что-то ты на вечерки совсем не ходишь, — сказала она, глядя прямо ему в глаза.
— Некогда, — ответил Кондрат ровно, почти сухо. — Дел много.
— Для дел целый день есть… — она качнула головой. — А ты и вечером пропадаешь.
— А у меня и вечером дел хватает, — отмахнулся Кондрат.
Маринка усмехнулась — коротко, с искоркой.
— Ой-ой, гляди-ка ты, важный какой стал, — сказала она, понизив голос, чтобы не услышали другие.
Он что-то ответил, но песня вошла в силу, и слова утонули в гуще голосов.
Маринка немного придвинулась — настолько, что чувствовался запах её волос: травяной, тёплый — и тихо, почти шёпотом, сказала:
— А я… ждала тебя.
Эти слова утонули в общем гуле — кто-то громко выкрикнул припев, гармошка взвизгнула, и Кондрат ничего не расслышал. Он только почувствовал, что Маринка замолчала, опустила глаза. Села чуть дальше, будто испугалась собственной смелости.
Маринка не была из тех, кто легко сдаётся. Но и навязываться парню ей не позволяли ни порядки, ни собственная гордость.
Гришка-заводила, краснощёкий, светлоглазый, подался вперёд, хлопнул в ладоши и крикнул:
— Эй, народ! А ну-ка — в круг! Играть будем!
Девчонки захохотали, парни загудели. Гармошка на минуту умолкла. И снова стало весело — от смеха, от горячего дыхания, от шороха платьев и сапог.
Пары выстраивались плечом к плечу, брались за руки.
Кто с кем окажется — дело случая, ловкости, удачи.
Маринка не упустила возможности быть с тем, с кем больше всего хотела. Она шагнула ловко, быстро, подалась плечом вперёд — и встала рядом с Кондратом.
И вот — рука к руке. Его пальцы — сильные, тёплые - держали её горячую, чуть влажную от волнения, ладошку.
Маринка не дышала. Сжимала его пальцы чуть крепче, чем дозволено простой игрой. Сердце билось так, что казалось, вот-вот выскочит наружу.
Игра кружилась, пары менялись, смех разливался по избе, а Маринка держалась за эту минуту — как за последнюю.
Наклонилась к Кондрату ближе. Так близко, что её коса едва коснулась его плеча. И шёпотом, едва слышно, произнесла:
— Может… вечером… проводишь меня?
Кондрат повернул голову.
Глянул прямо — ровно, спокойно. И — ничего не сказал.
Ни «да». Ни «нет».
Маринку будто обдало ледяной водой. Щёки её вспыхнули.
Она отвела глаза, высвободила руку, шагнула назад — и, не договорив, вышла из круга.
— Эх ты… дура… — только и прошептала она сама себе, чувствуя, как горит лицо. Стыд охватил её всю, хотелось плакать, она злилась. Знала: перешагнула черту дозволенного. Девкам не положено так лезть к парням.
Но сколько же ждать? Сколько смотреть, как он ходит по деревне и будто не видит её?
В круге продолжался смех, кто-то окликнул её, но Маринка лишь мотнула головой и прислонилась к стене, прижав ладони к горящим щекам.
Кондрат проводил её взглядом. Понял — догадался, отчего она ушла. И ему стало чуть неловко. За себя. Но — всего на секунду.
Потому что перед внутренним взором всплыло другое лицо.
Бледное, тихое. Лицо Ольги. С задумчивыми глазами. С тонкими пальцами, которыми она держала книгу. С ненавязчивым, мягким голосом. С той робкой улыбкой, что появлялась у неё лишь при Полинке… и, чуть реже, при Кольке.
Маринкино пылкое дыхание мгновенно забылось. Кондрат тяжело втянул воздух, глубоко выдохнул.
Он не хотел признаваться себе, но был вынужден:
его тянет не к бойкой, видной Маринке… а к тихой, чужой, барской девице в крестьянской рубахе.
От этих мыслей шум в избе словно отодвинулся.
Музыка стала глухой. Смех — далёким. Голоса — расплывчатыми.
Остался только он — и тихий, настойчивый образ Ольги:
её ровное дыхание по утрам, её робкая походка,
её руки, осторожно перебирающие страницы книги.
«Вот бы… Ольгу сейчас сюда», — подумал он неожиданно для самого себя. И что-то горячее, острое кольнуло в груди.
Захотелось быстрее увидеть её. Но уйти с вечерки он не мог.
Он, Кондрат, должен быть среди людей.
Должен слышать, что говорят, как смотрят, чем дышат.
Улавливать настроение деревни.
Разве может будущий проводник новой власти сидеть домоседом?
Если он хочет быть впереди — должен быть тут, среди смеха, песен, споров, надежд.
Пели и плясали долго.
Степан заводил одну мелодию за другой.
Народ продолжал веселиться.
Когда первые девки начали натягивать платки и шарить под лавками валенки, Кондрат понял — пора.
Он поднялся, прошёл к Степану, положил руку тому на плечо.
Гармошка стихла.
В избе сразу стало тихо.
Все повернулись к Кондрату.
Он выдержал паузу, почувствовав эту тягучую, сладкую тяжесть внимания.
— Ну что? — громко сказал он. — Нагулялись. Пора и честь знать.
И оттого, как легко парни и девушки задвигались, как начали одеваться, как без споров потянулись к дверям, Кондрат ощутил то странное, горячее довольство, которого давно не чувствовал.
Его слушают. Ему подчиняются. Он руководит. И это чувство было сильнее любой похвалы комиссара.
Колька, уже надев фуфайку, подошёл, протягивая другую брату.
— Ну что, пошли? — спросил он спокойно.
— Ты иди, — сказал Кондрат. — Я догоню.
Колька посмотрел на него внимательно.
Чуть прищурился.
И тихонько подмигнул:
— Понимаю… — протянул он мягко. — Пойдёшь Маринку провожать.
И, не дожидаясь ответа, повернулся и вышел с толпой.
Кондрат остался стоять.
Рука сама сжала ворот фуфайки.
Маринку?
Мысль о ней вдруг показалась далёкой, чуть неловкой… почти ненужной.
Он нашёл гармониста, шепнул, чтобы тот дождался, когда изба освободится, задул лампы и запер дверь. Тот согласно кивнул и Кондрат еще раз убедился, что люди его слушают.