Вера вернулась домой, забыв про хлеб, села на кухню и просто сидела, глядя на чашку, которую утром не допила.
По логике вещей, она должна была плакать, кричать, звонить Максиму и устраивать скандал, звонить подругам и жаловаться, искать утешения. Но слёз не было. Было только это странное оцепенение и мысль, которая крутилась в голове, как заезженная пластинка: четырнадцать лет. Четырнадцать лет я думала, что знаю этого человека.
Вечером того же дня, когда за окном сгустились сумерки и двор наполнился криками детей, возвращающихся с прогулки, Вера вышла на балкон покурить — она бросила эту привычку лет пять назад, но сейчас вдруг захотелось остро, нестерпимо. Балкон выходил во двор, и отсюда хорошо просматривались окна соседних подъездов. Вера прикурила, затянулась и посмотрела на второй подъезд.
На четвёртом этаже горел свет в окнах Лериной квартиры. И тут, словно в насмешку судьбы, в одном из окон мелькнула мужская фигура. Вера прищурилась, пытаясь разглядеть лучше, но фигура исчезла.
Может, ей показалось? Или это был кто-то другой, гость Леры, совершенно посторонний человек? Но Максим же в командировке, напомнила она себе иронично, почти усмехнувшись собственной наивности. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы.
Вера швырнула её вниз, не глядя, и вернулась в квартиру. Нужно было что-то делать. Нельзя просто сидеть и ждать, пока муж вернётся от любовницы и будет изображать усталого работягу. Но что именно делать, Вера пока не знала. Она только чувствовала, что внутри зреет какой-то план, какая-то идея, ещё туманная и неясная, но постепенно обретающая форму.
Следующие два дня Вера провела в каком-то лихорадочном состоянии, балансируя между желанием немедленно всё выяснить и странным, почти болезненным любопытством — а что будет дальше, как далеко зашло это предательство, насколько глубоко Максим погряз в лжи.
Она поймала себя на том, что специально выходит из дома в определённое время, задерживается у почтовых ящиков, делая вид, что ищет какую-то квитанцию, хотя на самом деле следит за вторым подъездом, ожидая увидеть Максима.
И она увидела его, на пятый день его мнимой командировки. Было около одиннадцати утра, Вера стояла у окна в спальне, допивая остывший кофе и размышляя о том, что нужно, наконец, заняться делами, а не тратить время на эту слежку — недостойную, унизительную слежку за собственным мужем, — когда дверь балкона Лериной квартиры открылась и оттуда вышел Максим.
Он был одет в домашнюю серую футболку и спортивные штаны, те самые, в которых обычно валялся на диване по выходным босоногий, с растрёпанными волосами, и вид у него был такой довольный, такой расслабленный, словно он только что проснулся после долгого, сладкого сна.
Следом вышла Лера в шёлковом халате, наброшенном поверх чего-то кружевного, розового, неприлично откровенного. Она догнала Максима, обняла его за шею, притянула к себе и поцеловала долго, жадно, так, как целуются влюблённые, которым не хватает друг друга.
Максим положил руки ей на талию, прижал к себе, и Вера видела, как его пальцы скользнули под халат. Как Лера рассмеялась и игриво оттолкнула его, что-то говоря, и он тоже засмеялся, поцеловал её ещё раз, быстро, и вернулся в квартиру.
Вера отошла от окна. Кофе плескался в чашке, потому что руки дрожали, мелко, предательски дрожали, и сколько она ни пыталась взять себя в руки, дрожь не проходила. Значит, вот так. Вот как это выглядит. Её муж, отец её ребёнка, человек, с которым она прожила четырнадцать лет, целует другую женщину у неё на глазах, в соседнем подъезде, даже не удосужившись уехать куда-то подальше, придумать правдоподобную ложь.
Почему именно здесь? — думала Вера, ставя чашку на подоконник, чтобы не разбить. Почему не снял квартиру где-нибудь на другом конце города?
Не уехал действительно в командировку, если уж решил изменять. Зачем эта наглость, этот плевок мне в лицо?
А потом её осенило: именно поэтому. Потому что так удобнее, комфортнее, безопаснее. Можно в любой момент вернуться домой, если что-то пойдёт не так. Можно контролировать ситуацию. Можно жить двойной жизнью, не напрягаясь особо, переходя из одной квартиры в другую, как из одной комнаты в другую.
И главное, он был уверен, что Вера никогда не узнает, потому что она доверчивая, потому что она его любит, потому что за четырнадцать лет он приучил её не задавать лишних вопросов. В дверь неожиданно позвонили. Вера вздрогнула, обернулась.
«Кто это может быть?» Она подошла к двери, посмотрела в глазок и увидела соседку с третьего этажа, Галину Петровну, пожилую женщину, с которой они иногда перекидывались парой фраз в лифте.
— Вера, милая, ты дома? — донёсся сквозь дверь глуховатый голос.
Вера открыла, изображая улыбку.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Что-то случилось?
— Да нет, ничего, — засуетилась соседка, протягивая небольшой пакет. — Вот, пирожки испекла, с капустой. Думаю, дай угощу соседей. Ты одна сейчас, муж-то, говорят, в командировке?
Вера взяла пакет, чувствуя, как внутри всё сжалось в тугой узел.
Говорят. Значит, Максим ей успел наболтать про командировку? Или Лера кому-то проболталась, а сплетни в таких домах разлетаются быстрее ветра?
— Да, в командировке, — подтвердила она ровным голосом. — Спасибо большое за пирожки.
— Кушай на здоровье, — Галина Петровна помедлила, явно хотела ещё что-то сказать и, наконец, решилась. — Вера, ты уж прости, что я вмешиваюсь не в своё дело, но, ну, люди говорят разное. Я не верю сплетням, но ты всё же будь настороже, ладно? Мужики они такие, если не следить...
— О чём? — спросила Вера, хотя прекрасно понимала, о чём речь.
Галина Петровна замялась, покраснела.
— Да так, ничего. Просто берегите друг друга. Сейчас время такое, все какие-то нервные, злые. Вот моя соседка снизу недавно развелась, прожили двадцать лет, и на тебе — он к молодой ушёл. Говорит, захотел новых ощущений. А у самого трое детей и внуки уже. Стыда нет.
Она покачала головой осуждающе и, попрощавшись, ушла.
Вера закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Значит, уже соседи обсуждают. Значит, она последняя, кто узнал. Все вокруг видели, понимали, шептались за её спиной. А она, наивная дура, продолжала верить в командировку, в любовь, в верность.
Нет, не последняя, поправила она себя. Я уже знаю. Просто пока молчу. Вера прошла на кухню, достала из пакета пирожок, откусила, но не почувствовала вкуса. Нужно было что-то предпринимать, нельзя просто ждать, пока Максим соизволит вернуться и продолжить изображать любящего мужа. Но что именно делать? Устроить скандал? Выгнать его вещи на лестницу? Пойти к Лере и высказать всё, что она о ней думает?
Нет, решила Вера, чувствуя, как внутри разгорается что-то холодное и твёрдое, похожее на лёд, который не тает даже на солнце. Я сделаю по-другому. Я подожду. Я буду улыбаться, когда он вернётся. Я заварю ему чай, как всегда. И я заставлю его пожалеть о том, что он сделал.
Она не знала ещё, как именно заставить, но план начинал формироваться, обрастать деталями, и чем больше Вера думала, тем яснее становилось, что простой скандал — это слишком дёшево, слишком предсказуемо.
Максим ждёт скандала, готов к нему, может, даже хочет его, чтобы свалить вину на неё, на её истеричность, на то, что она не понимает его потребностей, что стала скучной и унылой. Но я не дам ему этого удовольствия, пообещала себе Вера. Вечером позвонила Катя. Голос у дочери был усталый, немного простуженный.
— Мам, привет! Как ты?
— Нормально, солнышко, — соврала Вера, пытаясь, чтобы голос звучал бодро. — Как сессия?
— Да кошмар какой-то. Завалила один экзамен, теперь на пересдачу идти надо. И ещё этот грипп проклятый, все в общаге болеют. Мам, а папа когда вернётся?
— Через пару дней, обещал. А что?
Катя замялась.
— Да так, просто, хотела с ним поговорить. Он мне давно не звонил. Ну ладно, неважно. Слушай, можешь мне ещё немного денег перевести? На лекарства и на пересдачу, там же платить нужно.
— Конечно, переведу, — пообещала Вера. — Катюш, ты там, главное, береги себя, пей чай с мёдом, тепло одевайся.
— Хорошо, мам. Я тебя люблю.
— И я тебя люблю, родная.
Когда разговор закончился, Вера села на диван, обхватила руками колени и долго сидела так, глядя в пустоту. Катя. Их дочь. Что она скажет, когда узнает про отца? Как это повлияет на неё? И нужно ли вообще ей рассказывать?
«Всё разрушится», — подумала Вера. «Наша семья, наша жизнь, всё, что мы строили. И дело даже не в Лере, не в измене. Дело в том, что Максим предал нас всех — и меня, и Катю, и самого себя. Он выбрал эту подачку, эти дешёвые ласки в соседнем подъезде, вместо того, что у нас было». Но одновременно с болью росла и решимость. Вера чувствовала, как она становится сильнее, жёстче, как исчезает та мягкость, которая всегда была её особенностью.
Максим хотел новых ощущений? Что ж, он их получит. Только совсем не те, на которые рассчитывал. На седьмой день утром Максим позвонил снова, и Вера, глядя на высветившееся на экране имя, на секунду замерла, прежде чем ответить. Нужно было взять себя в руки, вспомнить, кем она должна быть сейчас — доверчивой женой, которая скучает по мужу, которая ждёт его возвращения.
— Алло, — произнесла она, стараясь придать голосу теплоту, которой не чувствовала.
— Привет, Верунчик, — откликнулся Максим, и это уменьшительное имя, которое он не использовал уже год или больше, резануло по ушам фальшью. — Как ты там?
— Нормально. Скучаю.
Соврала она легко, почти не напрягаясь, удивляясь тому, как просто даётся ложь, когда знаешь, что человек на другом конце провода врёт тебе в сто раз больше.
— Ты когда вернёшься?
— Вот как раз звоню сказать: завтра к вечеру буду. Наконец-то всё доделали, можно ехать. Соскучился жутко. Хочу домой, хочу твоего чая, твоих пирогов.
«Моего чая», — мысленно усмехнулась Вера, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное и злое, что-то, чего она раньше в себе не знала.
— Хорошо, буду ждать, — сказала она мягко. — Может, приготовить что-нибудь особенное к ужину?
— Да не надо особенного, сделай, как обычно. Просто хочу вернуться к нормальной жизни, устал от этой командировки, честно. Никогда больше не соглашусь на такое. Понимаю, наверное, тяжело было.
— Максим, ты там хоть нормально питался? Не болел?
Она задавала эти вопросы специально, наблюдая за собой со стороны, словно это была не она, а какая-то другая женщина, актриса, играющая роль любящей, заботливой жены. И странное дело, получалось убедительно, может, даже слишком убедительно, потому что Максим на том конце явно расслабился, голос стал ещё более небрежным, домашним.
— Да всё нормально, не переживай. Кормили в заводской столовой, правда невкусно, но терпимо. Слушай, мне бежать надо, ещё дела доделать. Завтра увидимся, ладно? Люблю тебя.
— И я тебя, — выдавила Вера, и когда он отключился, швырнула телефон на диван.
«Люблю». Как легко он это сказал, как буднично, словно действительно любил, словно не провёл последнюю неделю в объятиях другой женщины, в соседнем подъезде, в двух десятках метров от собственного дома.
Эта лёгкость предательства поражала больше, чем сам факт измены. Максим даже не мучился, не терзался, не испытывал угрызений совести, он просто жил двойной жизнью и получал от неё удовольствие.
продолжение