Не родись красивой 22
Братья снова остановились друг напротив друга. Между ними будто воздух загустел от напряжения. Ночь вокруг стояла тихая, морозная, а внутри них обоих кипели такие силы, что казалось — вот-вот сорвутся, бросившись друг на друга.
Но ни один не сделал шага.
Они стояли, молча глядя друг другу в глаза — два упрямых, горячих сердца, братских, но готовых взорваться от ревности, гордости и непонимания.
Наконец, Кондрат молча повернулся и быстро направился в сторону дома.
Колька шёл позади, не отставая. Злость в нём поднималась, как вода в половодье — быстро, неудержимо, захлёстывая всё, что попадалось на пути. Он сам удивлялся этим чувствам. Никогда в жизни он не позволял себе злиться на Кондрата. Сколько себя помнил, всегда уступал, что бы ни случилось. Кондрат — старший, значит, знает лучше. Уступить — это правильно: младший должен слушать старшего. Так учили отец, так жила вся деревня.
Но сейчас — будто кто-то ножом чертил по душе. Уступить? В этот раз — нет. Не хотел. Не мог.
— Не приставай больше к Ольге, - сейчас он опять не удержался и послал слова в спину Кондрата.
Тот остановился, обернулся медленно, как будто его дёрнули за плечо. Глаза его блеснули холодным, опасным огнём, губы вытянулись в тонкую, злую нитку. Он смотрел на брата сверху вниз, словно впервые увидел его — не братишкой, не малым, а соперником.
— Ты мне не указ, — прошипел он. В голосе не было ни тени примирения, ни братской теплинки — только ледяная ярость. — И Ольгу я тебе не отдам. Понял? У тебя ещё молоко на губах не высохло.
Он сплюнул в снег — резко, зло, будто хотел выбросить из себя лишнее — и резко повернулся, зашагал прочь. Шёл быстро, будто боялся обернуться и продолжить драку, которую сам же мог развязать.
Колька на секунду остолбенел. Слова брата звенели в ушах, как удар плетью: не отдам. Как будто Ольга — вещь. Как будто можно её забрать, удержать, положить в сундук, закрыть на крючок.
Грудь кольнуло острой обидой.
Домой братья вошли так, будто каждый нес на плечах по мешку камней. Дверь хлопнула, снег с валенок осыпался на пол, и сразу стало понятно — между ними что-то случилось. Евдокия, поставив на стол чугунок с кашей, бросала на сыновей взгляд — быстрый, цепкий, женский. Она видела, как у Кондрата подёргивается скула, а у Кольки всё лицо натянуто. Но промолчала. Не время.
Фрол, вернувшийся из кузни, тоже почувствовал неладное. Но он тоже не спросил — мужское дело, сами разберутся.
Ужин прошёл в гнетущей тишине. Ложки звякали о миски, дрова потрескивали в печи, и больше — ни звука. Полинка пыталась было что-то рассказать про Маруську, но, почувствовав ледяное напряжение, замолчала, уткнулась в тарелку. Ольга сидела на краю лавки, боясь лишний раз поднять глаза — казалось, что стоит ей шевельнуться, как тишина треснет пополам.
После ужина Евдокия поднялась:
— Пойду корову подою.
Ольга торопливо собрала миски, прижала к груди, ушла за занавеску на кухню. Её плечи дрожали — она тонко чувствовала чужие эмоции, и эта мужская молчаливая злость пугала её.
Она едва успела поставить миски, как занавеска вздрогнула — и Кондрат шагнул в тесное пространство.
Он стоял слишком близко. Слишком уверенно.
— Ну что скажешь, Оленька? — его голос прозвучал мягче, чем можно было ожидать. — Сходим сейчас прогуляться?
Ольга словно на миг оцепенела. Она почувствовала, как всё внутри сжалось от страха и неловкости. Ответ вышел быстрым, охрипшим:
— Я… я не хочу.
Эти три слова, едва сорвавшиеся с её губ, будто ударили Кондрата. Он на мгновение замер, челюсть его напряглась, зубы сомкнулись так крепко, что скулы свело. В глазах мелькнуло что-то тёмное, быстрое, колючее.
Но он пересилил себя. Выдохнул резко. Сделал вид, будто ничего особенного.
Улыбнулся — натянуто, криво.
— Ну… хорошо. Тогда в следующий раз. Как будет настроение.
И ушёл.
Ольга осталась стоять, тяжело дыша, будто только что избежала чего-то страшного. Её пальцы дрожали, лицо побледнело.
**
Фрол возился у стойла неторопливо, по-хозяйски. Сено мягко шуршало в его руках, и Зорька, подняв влажный тёплый нос, лениво жевала, не догадываясь о человеческих тревогах. В воздухе стоял ровный, знакомый запах коровника — молока, прелой соломы, зимней сырости. Евдокия доила корову; руки ритмично скользили по коровьему вымени, струики молока ровно, почти музыкально били в дойник.
Фрол нарушил эти звуки:
— Чего это у нас парни нынче темнее грозовой тучи?
Евдокия не сразу ответила; лицо её было серьёзным, взгляд — усталым.
— А кто их разберёт… Пришли такие уж.
Фрол приподнял бровь, не то удивлённо, не то смущённо.
— Да вроде делить им нечего. Оба сыты, оба в работе. Живут ладно.
— Это тебе только кажется, что нечего, — произнесла Евдокия так, будто открывала ему горькую истину, давно ей одной ведомую. — На грех эта барыня появилась у нас в доме. Я всё думала: на беду она нам или на милость Божью… Теперь вот вижу — не к добру.
Она подняла глаза — тёмные, внимательные, женские, в которых сквозило то понимание, что приходит не умом, а сердцем.
— Фрол… — продолжала она тише. — Ведь оба — и Колька, и Кондрат — глаз с неё не сводят. Один — тихий, другой — горячий… А между ними раздор.
Фрол перестал разравнивать сено, выпрямился, опершись ладонью о деревянный край кормушки.
— Чего ты такое говоришь, Евдокия? Чтобы оба… за одной девкой… Да малы они ещё. Ростом вытянулись, а разуму — кот наплакал. Перебесятся, да и всё.
Евдокия покачала головой медленно, не соглашаясь.
— Годы тут ни при чём, — сказала она. — Ты разве без глаз? Погляди внимательнее. Ольга только войдёт — и один, и другой будто встрепенутся… будто прислушиваются, что она скажет, как посмотрит. Она повода не даёт, а толку что? Мужская душа — она и без повода себе беду найдёт.
Фрол отвернулся, словно надеясь, что разговор сам собой угаснет.
— Смотрел я за ней. Тихая, будто и не барыня, — упрямо повторил он.
- Так уж хлебнула лиха-то, видать. Ты сам посуди: говорят, в других имениях господ-то давно выгнали, а эти всё сидели, чего-то ждали, на что-то надеялись. Не сладко, наверно, им пришлось без власти-то. А может, подастся было некуда, думали, приспособятся. Господский-то норов, наверно, быстро слетел. Потом торкнулись, да уж поздно. Считай, одна только эта девчонка и осталась жива. На наше горе.
- Ну ты это…, страстей то не нагнетай. Колька с Кондраткой -братья. Посердятся да и оттают.
— Дай-то Бог. Только думается мне, что родная кровь их не остановит, — тихо заключила Евдокия, глубоко вздохнув.
И было ясно: её тревога — не пустые бабьи страхи. Что-то подспудно росло между братьями, холодное, как зимний лёд, и горячее, как огонь ненависти.
Евдокия внесла в избу ведро, от которого ещё шёл тёплый пар, и с мягким, усталым вздохом поставила его на табурет. Молочный запах мгновенно смешался с теплом печи. Ольга, как всегда, поспешила ей навстречу: ловко, по-хозяйски принялась цедить, разливать молоко в крынки — руки её дрожали едва заметно, но работала она быстро.
— Неси в сени, — кивнула Евдокия.
Ольга тихо взяла крынку, стараясь не расплескать, вышла в сени.
Как только за ней закрылась дверь, следом шагнул и Николай. Он словно поджидал этот момент.
— Оля… постой, — тихо сказал он.
Девушка поставила крынку на лавку, обернулась — медленно, как будто боялась увидеть в его лице то, чего видеть не хотела.
— Оля, пойдём погуляем, а? Или… на вечерку? Сегодня все собираются. Весело будет.
— Не пойду, — ответила она тем же тихим, но твёрдым голосом, в котором слышалась не детская упрямость, а какая-то взрослая, тяжёлая решимость.
— Почему? — Николай шагнул ближе, пытаясь поймать в свете фитиля её взгляд. — Ты же девчат знаешь. Ну что тебе там плохо будет? Сядем рядом, поговорим…
— Девчат знаю, — повторила она, — но не пойду.
— Отчего же? Ну хочешь — тогда не на вечерку, так просто… пройдёмся. На улице тихо сегодня.
Он говорил спокойно, но внутри его всё рвалось наружу: тревога, робость, надежда, нежность.
— Никуда я не пойду, Коля. И ты меня больше не зови, - голос девушки прозвучал решительно.
Николай нахмурился — не сердито, а растерянно, почти испуганно.
— Оля… — он осторожно взял её за руку, но она сразу отдёрнула её, будто бы прикосновение обжигало.
— Что случилось? — спросил он, уже хрипловато. — Ты не хочешь… со мной?
— Не хочу, Коля.
Он замер. В его груди всё болезненно сжалось.
— А мне казалось… — Но он не успел договорить.
— Коля, тебе всё казалось, — сказала она тихо, почти шепотом, но в этих словах было окончательное решение. — Не надо. Не зови меня больше. Я никуда не пойду.
Она повернулась и почти убежала обратно в избу.
Николай хотел кинуться за ней, хотел спросить, объяснить, оправдать, но ноги будто приросли к полу. Внутри всё разом опустело.
Он долго стоял в сенях — неподвижный, сраженный. Когда дыхание его, наконец, выровнялось, он глубоко вздохнул, надел на себя рабочую фуфайку, что висела на гвозде и вышел на улицу.