Командировка тянулась, как давно пережеванная жвачка – вкус пропал еще неделю назад, а выплюнуть все никак не удавалось. Я сидела в зале ожидания иркутского аэропорта, тупо разглядывая мутное, исцарапанное стекло, за которым выл ветер.
Серый бетон летного поля дрожал под порывами ледяного воздуха, ежился, словно бездомный пес. Внутри меня была такая же серость, смешанная с хроническим недосыпом и гулом в голове от бесконечных переговоров.
Вместо графиков отгрузки и таблиц рентабельности перед мысленным взором плыл, переливаясь мягким светом, образ моей новой ванной комнаты. Я видела ее настолько четко, что могла пересчитать прожилки на плитке.
Мне даже казалось, что сквозь запах дешевого кофе и пыльных сидений пробивается аромат лавандового мыла и нагретой керамики. Это была моя персональная галлюцинация, мой якорь, удерживающий кукушку на месте.
Итальянская плитка коллекции "Венецианский туман" – так пафосно это называлось в каталоге, и я влюбилась в этот оттенок с первого взгляда. Ради этой плитки я три месяца питалась исключительно гречкой и пустым бульоном, отказывая себе даже в лишней чашке кофе на вынос.
Я помнила, как дрожали пальцы, когда я прикладывала карту к терминалу, оплачивая этот заказ. Это были не просто куски обожженной глины, это был мой билет в нормальную, красивую жизнь, которую я заслужила каторжным трудом.
Сантехника, которую везли сложными путями через три границы, должна была уже стоять на своих местах. Я представляла, как хромированные краны сияют в полумраке, отражая мое лицо – наконец-то спокойное, наконец-то дома.
– Ваш рейс задерживается по метеоусловиям, – равнодушно квакнул динамик под потолком, словно сплюнул эту новость нам на головы.
Женщина, сидевшая рядом со мной на железной скамье, тяжело, со свистом вздохнула. Она поправила лямку необъятной клетчатой сумки, которая, казалось, приросла к ее плечу.
– Вот так всегда, – буркнула она в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. – То понос, то золотуха, а домой хочется – сил нет.
Я кивнула ей, чувствуя внезапное родство с этой случайной попутчицей. Домой хотелось до скрежета в зубах, до физической боли в затылке, до тошноты.
Там, в моей квартире на шестнадцатом этаже, заканчивался великий и ужасный ремонт, длившийся, как мне казалось, целую вечность. Я жила этим ремонтом, дышала им, работала ради него по двенадцать часов в сутки без выходных.
Кирилл, мой младший брат, вызвался курировать процесс сам, избавив меня от общения с прорабами и пылью. Этот вечный мальчик, любимец мамы и всех окрестных старушек, клялся всем святым, что к моему возвращению квартира будет как картинка из "Pinterest".
Я вспоминала его горящие глаза, когда он расписывал мне, как виртуозно его бригада уложит паркет французской елкой. Он размахивал руками, рисуя в воздухе схемы расстановки мебели, и я верила, потому что хотела верить.
Мысль о Кирилле всегда вызывала во мне сложный коктейль чувств: смесь привычной нежности и глухого, ноющего раздражения. Ему было уже тридцать, но вел он себя так, словно ему все еще пять и он только что разрисовал обои маминой помадой.
В его глазах до сих пор плясали те самые бесенята, которые позволяли ему выходить сухим из любой воды. Он был из той породы людей, которым окружающие почему-то прощают все: хронические опоздания, пустые обещания, забытые долги.
Обаяния в нем было через край – густого, липкого, обволакивающего, как сдобное тесто, в котором вязли любые претензии. Стоило ему улыбнуться своей кривоватой, мальчишеской улыбкой, и ты уже забывала, что минуту назад хотела его придушить.
Я доверила ему ключи и банковскую карту с лимитом, от которого у меня самой кружилась голова. Это было похоже на прыжок с парашютом, который укладывал кто-то другой: страшно до жути, но инструктор вроде бы свой, родной.
Он ведь сам напросился, бил себя кулаком в грудь, утверждая, что пора ему сделать для старшей сестры что-то реальное, мужское. Я хотела дать ему шанс проявить себя, почувствовать ответственность, перестать быть вечным ребенком.
Самолет приземлился в Москве далеко за полночь, когда город уже погасил парадные огни и остался наедине с желтыми фонарями спальных районов. Иллюминаторы были залиты дождем, и огни взлетной полосы расплывались в длинные, дрожащие полосы.
Таксист, молчаливый мужчина с профилем древнего кочевника, вез меня сквозь спящие проспекты, шурша шинами по бесконечным лужам. В салоне пахло дешевым ароматизатором "елочка" и старым табаком, но мне этот запах казался слаще роз.
Я сжимала в кармане телефон, борясь с желанием позвонить брату прямо сейчас, несмотря на глубокую ночь. В мессенджере висело мое последнее сообщение, отправленное еще перед вылетом: "Я сажусь в самолет, встречай завтра".
Оно было помечено одной серой галочкой – не прочитано, хотя прошло уже больше шести часов. Это было странно, ведь телефон Кирилла обычно прирастал к его руке, он жил в соцсетях и чатах.
"Наверное, спит, – успокаивала я себя, глядя на мелькающие за окном серые многоэтажки. – Умотался с финишной уборкой, бедняга".
Но тревога, холодная и скользкая, уже начала шевелиться где-то в солнечном сплетении. Я набрала еще одно сообщение: "Я подъезжаю. Буду через 20 минут".
Снова одна галочка. Сообщение повисло в цифровой пустоте, не найдя адресата.
Дом встретил меня гулкой тишиной и специфическим запахом мокрого бетона, который всегда стоит в новостройках. Этот запах еще не успел смениться ароматами жареной картошки, духов и кошачьих лотков, он был стерильным и чужим.
Лифт, изнутри обшитый листами фанеры, чтобы грузчики не поцарапали зеркала, поднимал меня на мой этаж мучительно медленно. Утробный гул механизма отдавался вибрацией в подошвах сапог, нагнетая напряжение.
Я стояла перед своей дверью, чувствуя, как в груди бухнуло так сильно, что отдалось в ушах глухим, ватным звоном. Сейчас. Сейчас я увижу свой дом.
Ключ вошел в скважину, но не мягко, как я ожидала, а с сухим, незнакомым скрежетом. Он провернулся туго, словно замок сопротивлялся, не узнавая хозяйку, словно он заржавел от долгого бездействия.
Я толкнула дверь, ожидая увидеть мягкий свет ночника в прихожей, который Кирилл обещал оставить включенным. Я шагнула вперед, рука привычно потянулась влево, на уровень плеча, где должен был быть выключатель.
Пальцы наткнулись на пустоту. Затем – на шершавую, ледяную поверхность, от которой по коже побежали мурашки.
Ни гладкого пластика клавиши, ни изящной рамки, ни даже обоев или краски. Просто холодный камень.
Я замерла, боясь сделать вдох. Темнота вокруг была густой, пыльной и какой-то мертвой, совсем не жилой.
Дрожащими пальцами я включила фонарик на телефоне. Резкий, синюшный луч прорезал мрак, выхватывая из темноты пляшущие пылинки, и уперся в противоположную стену.
Стены были голые. Абсолютно, пугающе, первобытно голые.
Серый бетон, кое-где небрежно мазнутый старой грунтовкой еще от застройщика, смотрел на меня с равнодушием могильной плиты. На полу валялись куски засохшего цемента, обрывки какой-то пленки и окурки.
Я медленно опустила луч вниз. Под ногами хрустела мелкая крошка и строительная пыль.
Ни паркета из канадского дуба, уложенного "елочкой". Ни подложки. Ни даже стяжки, которую должны были залить еще полгода назад.
Я прошла вглубь квартиры, двигаясь как во сне, когда ноги становятся ватными и непослушными. Шаги гулко, с жутким эхом разносились по пустой бетонной коробке, словно я бродила внутри огромного, выпотрошенного зверя.
В ванной комнате, моем храме релаксации, моем личном спа, луч фонаря высветил торчащие из пола пластиковые трубы. Они были заткнуты грязными, серыми тряпками, похожими на дохлых крыс.
– Нет, – сказала я вслух, и мой собственный голос испугал меня – он был плоским, жалким и чужим. – Этого не может быть. Я же видела фото...
В голове пронеслись сотни фотографий, которые Кирилл присылал мне в мессенджер все эти месяцы. Вот уложенная плитка (крупным планом, только угол). Вот стопки паркета (в упаковке). Вот стены, якобы подготовленные под покраску.
Я поняла это внезапно, и от догадки меня прошиб холодный пот. Фотографии были из интернета. Или сняты в других квартирах. Или это были просто фрагменты, не имеющие отношения к реальности.
Никто здесь не работал. Никакие бригады не сдували пылинки с моего пола. Здесь вообще не ступала нога строителя с момента сдачи дома.
– Значит, все эти полгода он просто врал? – прошептала я, обращаясь к трубам. – Каждый день? Каждый звонок?
Я достала телефон и снова набрала Кирилла. Гудки шли, но сразу сбрасывались на голосовую почту.
"Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети". Механический голос был единственным собеседником в этом склепе моих надежд.
Я медленно сползла по шершавой стене вниз, прямо на грязный бетон, не заботясь о своем дорогом кашемировом пальто. Мне было все равно.
Где материалы? Где сантехника за сотни тысяч? Где, черт возьми, деньги?
Если ремонт не начинался, значит, он ничего не устанавливал. Но я оплачивала счета! Я видела чеки!
Мысль заработала с холодной, злой ясностью, пробиваясь сквозь шок. Он не мог продать установленную плитку или приклеенный паркет. Значит, материалы даже не доезжали до квартиры.
Он отменял доставки. Оформлял возвраты. Или просто перепродавал все прямо со склада, перенаправляя машину покупателям.
Сто пятьдесят квадратных метров паркета. Тонны плитки. Ванна, унитаз, смесители, дорогая краска, двери. Это не исчезает в кармане. Это требует логистики.
Это был не импульсивный поступок. Это была спланированная, масштабная операция по выводу моих денег. Он методично, день за днем, превращал мою мечту в наличные и рассовывал их по карманам.
Я встала. Отряхнула пальто, хотя серая бетонная пыль уже въелась в ткань намертво, делая меня похожей на призрака.
Вышла из квартиры. Аккуратно закрыла дверь на два оборота, словно здесь было что красть, кроме пустоты и предательства.
Такси до родительской квартиры, где временно обитал Кирилл со своей пассией, я ждала десять минут. Эти минуты показались мне растянутыми в годы.
Ночная Москва за окном машины превратилась в размытую, бессмысленную полосу огней. Я смотрела на них и не чувствовала ничего, кроме ледяной, кристально чистой ярости.
Подъезд родительского дома встретил меня запахом старых газет, жареной рыбы и безнадежности. Запах моего детства, от которого я так старалась убежать, зарабатывая на ту самую "венецианскую" плитку.
Я взбежала на третий этаж, игнорируя лифт. Палец вдавил кнопку звонка и не отпускал.
Я слышала, как за дверью надрывается старая советская "канарейка", но не убирала руку. Пусть звенят. Пусть проснутся все соседи.
Наконец, послышались тяжелые, шаркающие шаги. Заспанный голос отца, хриплый спросонья:
– Кто там, черт подери?
– Папа, открывай, это Лена, – сказала я. Голос звучал твердо, как удар молотка.
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочку, потом распахнулась.
Отец стоял в выцветшей полосатой пижаме, щурясь от света лампочки на площадке. Его седые волосы торчали в разные стороны смешным нимбом, но глаза были испуганными.
– Ленка? – он растерянно моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. – Ты же завтра должна была... А чего среди ночи? Случилось чего?
– Где Кирилл? – спросила я, не тратя время на приветствия, и протиснулась мимо него в узкий коридор, заваленный обувью.
– Спит Кирилл, где ж ему быть, – отец зевнул, прикрывая рот ладонью с желтыми от табака пальцами. – Они с Анжелкой в дальней комнате. А ты чего такая... страшная?
Я не ответила. Я шла по коридору, чувствуя себя карающим мечом правосудия.
Дверь в комнату брата была приоткрыта. Я толкнула ее ногой, и она с грохотом ударилась о стену, сбивая кусок штукатурки.
На широком разложенном диване, сбившись в кучу под пухлым одеялом, спали двое. Кирилл дернулся, подскочил, дико озираясь, лохматый и помятый.
Рядом с ним зашевелилась копна обесцвеченных волос – Анжелика, его нынешняя "большая любовь". Девочка с амбициями принцессы и мозгами канарейки.
– Лена? – Кирилл сел, протирая глаза, и я увидела тот момент, когда сонное недоумение на его лице сменилось узнаванием и животным ужасом. – Ты... ты уже прилетела?
– Вставай, – сказала я тихо. – На кухню. Живо.
– Лен, ну давай утром, – заныла Анжелика из-под одеяла, даже не открывая глаз. – Чего вы орете, время три часа ночи... Имейте совесть.
– Закрой рот, – отрезала я, даже не глядя в ее сторону. – Кирилл, я жду десять секунд.
На кухне отец уже поставил чайник, тревожно поглядывая то на меня, то на дверь спальни. Мама, в ночной рубашке и наспех накинутой шали, стояла у окна, нервно теребя бахрому и беззвучно шевеля губами.
Кирилл вошел, натягивая футболку наизнанку. Он старался не смотреть мне в глаза, сутулился, и вся его хваленая харизма куда-то испарилась.
– Ну? – спросила я, опираясь поясницей о подоконник и скрестив руки на груди. – Рассказывай. Я была в квартире.
Он плюхнулся на табуретку, обхватил голову руками. Его плечи мелко дрожали.
– Лен, понимаешь... – начал он, и голос его предательски сорвался на фальцет. – Там такая ситуация... Я не мог иначе. Просто не мог.
– Где материалы? – мой голос звенел в тишине кухни, как натянутая струна. – Где сто пятьдесят метров паркета? Где плитка? Где деньги, Кирилл?!
Мама тихо ахнула и прижала ладонь ко рту, глядя на сына расширенными глазами.
– Денег нет, – выдохнул он, глядя в пол, на истертый линолеум в цветочек. – Я их вернул. Сделал возвраты поставок. Забрал наличкой.
– Вернул? – я почувствовала, как земля уходит из-под ног. – Ты полгода слал мне липовые отчеты, пока я пахала как проклятая, а сам просто забирал деньги из магазинов? Куда ты их дел?
В дверях кухни появилась Анжелика. Она куталась в короткий шелковый халатик, зябко потирая плечи. Лицо у нее было недовольное, губы надуты. Она не выглядела виноватой, скорее – обиженной тем, что ее разбудили.
Она села на стул рядом с Кириллом, поджала ноги и уткнулась в телефон, демонстративно игнорируя меня.
– Кирилл, – я сделала шаг к нему. – Куда. Ушли. Миллионы?
Он поднял голову. В его глазах я увидела не раскаяние, а какую-то странную, фанатичную уверенность.
– Я отдал долги, – сказал он твердо. – Ликины долги.
Я перевела взгляд на девицу с телефоном.
– Какие долги? – спросила я. – Ты что, задолжала наркокартелю? Или проиграла почку в покер?
– У меня был бизнес, – буркнула Анжелика, не отрываясь от экрана. – Шоурум. Не пошло. Бывает. Кредиторы наседали.
– Бизнес, – повторила я. – И поэтому мой брат решил профинансировать твой провал моими деньгами?
– Ты не понимаешь! – Кирилл вскочил, ударив ладонью по столу. Чашки жалобно звякнули. – Ей угрожали! Коллекторы звонили, писали гадости в подъезде! Она была на грани нервного срыва!
– И что? – спросила я ледяным тоном. – Это повод воровать у сестры?
– Лен, у тебя же есть, – вдруг сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя, пугающая обида. – Ты всегда умела зарабатывать. У тебя карьера, должность, зарплата. Ты сильная, ты вывезешь. Заработаешь еще, тебе не сложно.
Я смотрела на него, открыв рот. Логика моего брата разворачивалась передо мной во всем своем уродстве.
– А ей нужнее, – продолжал он, воодушевляясь. – Она хрупкая, она не такая, как ты. Она бы сломалась, погибла бы. Я просто перераспределил ресурсы внутри семьи. Спас человека!
– Перераспределил ресурсы? – прошептала я. – Ты украл мою жизнь. Ты украл пять лет моего труда, моих нервов, моего здоровья. Ты решил, что раз я "сильная", то меня можно грабить?
– Да не грабить! – поморщился он, словно от зубной боли. – Я собирался вернуть! Как только Лика раскрутится, как только пойдет прибыль с нового проекта...
– С какого нового проекта? – усмехнулась я. – С очередного шоурума на мои деньги?
Анжелика наконец оторвалась от телефона.
– Кир, ну сделай что-нибудь, – заскулила она капризно. – Она же сейчас полицию вызовет. Почему она так со мной разговаривает? Я не виновата, что мне не повезло.
Она не просила прощения. Она не валялась в ногах. Она искренне считала себя жертвой обстоятельств и злой сестры своего парня.
– Ты слышишь себя? – я повернулась к брату. – Ты спустил стоимость квартиры на долги этой пустышки, которая даже спасибо тебе не скажет?
– Не смей называть ее пустышкой! – взвился Кирилл. – Ты просто завидуешь! Потому что ты сухарь, ты только о деньгах и думаешь! А мы любим друг друга! Для меня жизнь любимой женщины важнее твоего дурацкого кафеля!
Мама тихо заплакала в углу, закрыв лицо руками. Отец молчал, глядя в окно, где занимался серый рассвет.
– Папа, – сказала я. – Скажи ему.
Отец медленно повернулся. Его лицо было старым и усталым, каждая морщина сейчас казалась глубже.
– А что говорить? – сказал он глухо, с тяжелой злостью. – Сами такого вырастили. В попу дули тридцать лет, "Кирюша маленький", "Кирюше надо помочь". Вот и получили. Выросло то, что выросло.
Он сплюнул в раковину, достал пачку дешевых сигарет и закурил прямо на кухне, чего не делал уже лет десять.
– Отец, ты чего? – опешил Кирилл. – Ты же понимаешь... Ситуация была критическая...
– Заткнись, – сказал отец спокойно, и от этого спокойствия Кирилл поперхнулся словами. – Ты вор, сын. Обычный крысеныш, который у своих тащит. И не прикрывайся любовью. Ты просто хотел быть героем за чужой счет.
Кирилл застыл с открытым ртом. Он никогда не слышал от отца таких слов.
– Лен, – он повернулся ко мне, и в его глазах заметался страх. – Ты же не будешь... заявление писать? Я же брат твой.
Я смотрела на него и видела чужого человека. Жалкого, инфантильного мужика, который считает, что родство – это индульгенция на подлость.
– Вон, – сказала я тихо.
– Что? – не понял он.
– Вон из квартиры. Оба. Сейчас же.
– Куда? – взвизгнула Анжелика. – На улицу? Ночью?
– Мне все равно, – сказала я. – Идите к коллекторам. Идите к друзьям. Снимайте люкс в "Ритце". Выметайтесь.
– Мама! – Кирилл бросился к матери. – Скажи ей! Это же и твой дом!
Мама отняла руки от лица. Глаза у нее были красные, опухшие. Она посмотрела на сына с такой болью, что мне стало страшно.
– Уходи, сынок, – прошептала она. – Лена права. Уходи.
Кирилл постоял еще секунду, переводя взгляд с одного на другого. Потом его лицо перекосило от злости.
– Ну и подавитесь! – рявкнул он. – Нужны мне ваши подачки! Мы сами справимся! Пойдем, Лика.
Он схватил Анжелику за руку и потащил в комнату – собираться. Та упиралась и тихо ныла, проклиная "эту семейку психов".
Через пятнадцать минут хлопнула входная дверь. Этот звук словно отсек кусок моей жизни, гнилой и больной, который я по глупости считала здоровым.
Мы остались на кухне втроем. В пепельнице дымился окурок отца.
– Заявление будешь писать? – спросил отец, не глядя на меня.
Я посмотрела на маму. Она сжалась в комок, постарев за эту ночь на десять лет. Если я посажу Кирилла, это убьет ее.
– Нет, – сказала я. – Не буду. Пусть живет с этим. Но денег он мне больше не увидит. Никогда.
Я осталась ночевать у родителей, на старом продавленном диване в гостиной. Пружины впивались в ребра, пахло пылью и валерьянкой. Сон не шел. Я лежала и смотрела, как по потолку ползут полосы света от фар редких машин.
Внутри было пусто. Выжженная земля. Ни злости, ни обиды – только глухая, тяжелая усталость.
Утром я снова поехала в свою квартиру.
При свете дня она выглядела еще страшнее, чем ночью. Бледное, немощное солнце высвечивало каждую трещину в бетоне, каждый комок грязи. Кучи мусора по углам казались памятниками моему идиотизму.
Я подошла к окну. С шестнадцатого этажа город казался огромным, безразличным механизмом. Люди внизу спешили на работу, машины ползли в пробках. Миру было плевать на мои потерянные миллионы и разбитые иллюзии.
Я достала телефон. Нашла контакт прораба, которого мне советовали коллеги год назад. Палец завис над кнопкой вызова.
Что я ему скажу? "Приезжайте, у меня нет денег, но есть много энтузиазма"? Чудес не бывает. Бесплатно никто работать не будет.
Я убрала телефон в карман. Не время. Сейчас не время для новых надежд.
Я огляделась. В углу валялся забытый кем-то строительный мешок для мусора – плотный, зеленый. Рядом – старый, лысый веник, оставленный, видимо, еще застройщиком.
Я сняла дорогое кашемировое пальто, аккуратно свернула его и положила на единственный чистый пятачок на подоконнике. Закатала рукава шелковой блузки.
Взяла веник. Он был жестким и царапал ладони.
Я подошла к куче цементной крошки и окурков в центре комнаты. Нагнулась.
Пыль взметнулась серым облаком, забиваясь в нос, оседая на губах горьким привкусом. Я закашлялась, но не остановилась.
Методично, движение за движением, я сметала грязь в кучу. Я собирала чужие окурки, куски засохшей пены, обрывки бумаги. Я вычищала свою жизнь от мусора. Сама.
Здесь не было никакой романтики. Это была грязная, тяжелая, унизительная работа. Но с каждым взмахом веника, с каждым наполненным мешком мне становилось... нет, не легче. Мне становилось понятнее.
Больше никаких "харизматичных" помощников. Никаких надежд на то, что кто-то сделает все за меня, потому что он "родной". Родная кровь не гарантия порядочности, а иногда – отличная смазка для ножа в спину.
Я выпрямилась, вытирая пот со лба тыльной стороной грязной ладони. Руки дрожали от непривычного напряжения.
Передо мной лежал чистый кусок бетонного пола. Серый, грубый, шершавый. Но он был честным. Он не притворялся итальянским мрамором. Он был просто бетоном, на который можно опереться.
И я знала, что однажды, пусть через год, пусть через два, я положу сюда новый пол. Сама. За свои деньги. И никто, ни одна живая душа, больше не посмеет сказать, что имеет на это право только потому, что у него проблемы.
Я взяла тяжелый мешок с мусором, закинула его на плечо и пошла к двери. Внизу, на улице, выла сигнализация. Жизнь продолжалась – жесткая, циничная, требующая оплаты по счетам. И я была готова платить. Но только за себя.
***
ОТ АВТОРА
Знаете, пока писала этот финал, сама чувствовала эту бетонную пыль на зубах. Мы так часто боимся обидеть близких недоверием, даем им ключи от квартиры и от сердца, а потом стоим посреди руин. Мне кажется, эта история не столько про ремонт и потерянные деньги, сколько про умение вовремя признать, что "родной" – это не всегда "свой", и найти в себе мужество начать все сначала, с чистого листа и с простым веником в руках.
Если вам понравилась история и вы разделяете чувства героини, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Чтобы не потерять связь и читать новые жизненные рассказы, обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, здесь всегда будет что почитать для души.
А если тема семейных драм и предательства зацепила вас за живое, очень советую заглянуть и прочитать другие рассказы из рубрики "Трудные родственники".