Жара в городе стояла такая, что воздух в тесном кабинете казался липким, как пролитый на стол дешевый сироп. Кондиционер, висевший под потолком, натужно гудел, выплевывая редкие порции прохлады, но они тут же растворялись в душной атмосфере строительной бытовки. Виктор сидел, уставившись в монитор, и чувствовал, как мокрая от пота рубашка неприятно прилипает к спинке старого офисного кресла.
Он в очередной раз обновил страницу интернет-банка, просто чтобы убедиться, что цифры никуда не исчезли и не превратились в тыкву. На счете светилась сумма, которую он собирал по крупицам последние три года, отказывая себе буквально во всем. Два миллиона пятьсот тысяч рублей – эти цифры выглядели на экране не просто как математический символ, а как ключ от тюремной камеры.
Это был его первый взнос за ту самую квартиру в строящемся доме с видом на парк, о которой он мечтал, кажется, всю сознательную жизнь. Ради этих денег он брал ночные дежурства на объектах, таксовал по выходным на своей старой "Тойоте" и питался растворимой лапшой. Он ходил в одной и той же куртке пять зим подряд, заклеивая прорехи суперклеем, и научился стричь себя сам перед зеркалом, чтобы не тратиться на парикмахерскую.
Телефон, лежавший на столе среди чертежей и смет, вдруг ожил и завибрировал, медленно ползя к краю столешницы. На экране высветилось имя "Светка" и старая фотография сестры, где она, юная и беззаботная, щурилась от яркого солнца. Виктор поморщился, ожидая очередной просьбы одолжить пару тысяч "до зарплаты", которой у нее никогда не было, или жалоб на очередного ухажера.
Но когда он нажал на зеленую кнопку, из динамика вырвался не привычный капризный тон, а настоящий, животный вой.
– Витя! Витенька, господи, это все! Это конец! – кричала сестра так громко, что Виктор инстинктивно отодвинул трубку от уха. – Мама… Мама умирает, Витя! Ты слышишь меня?!
Внутри у Виктора все оборвалось, словно лифт, в котором он ехал, внезапно сорвался в шахту с двадцатого этажа. Желудок сжался в ледяной комок, мгновенно вытеснив мысли о жаре, о квартире и об усталости. Он вскочил, опрокинув стул, который с грохотом ударился об пол, и крепко прижал телефон к уху.
– Что случилось? Говори толком! – рявкнул он, пытаясь перекричать ее истерику и собственный страх. – Какая больница? Что с ней? Света, не вой, отвечай!
– Мы дома, скорая только уехала, врачи сказали… они сказали, что это клапан, Витя! – она захлебывалась словами, глотала окончания, и этот сбивчивый ритм пугал больше, чем сам смысл сказанного. – Срочная замена, квоты нет, ждать полгода, а у нее счет на часы идет! Она задыхается, Витя!
Виктор замер, глядя в окно на пыльный двор стройплощадки, где экскаватор лениво ковырял сухую землю. В голове билась одна мысль: только не сейчас, только не мама. Он представил ее, маленькую, всегда пахнущую корвалолом и старой шерстью, как она лежит на диване и хватает ртом воздух.
– Сколько? – спросил он глухим, чужим голосом, уже понимая, что сейчас произойдет непоправимое. – Сколько нужно денег?
Он знал ответ еще до того, как она его озвучила, потому что жизнь всегда бьет в самое больное место и именно тогда, когда ты меньше всего к этому готов. Это была та самая пуповина, которую он так и не смог перегрызть, несмотря на все обиды и недопонимания.
– Два с половиной… Витенька, нужно два с половиной миллиона, это немецкий клапан, лучший хирург в городе! – затараторила Света, и ее голос вдруг стал четким, пронзительным, срываясь на визг, каким кричат на вокзале, когда уходит последний поезд. – Он берет только наличными или переводом прямо сейчас, иначе он улетит на симпозиум в Германию! У нас есть час, Витя, всего час!
Виктор посмотрел на монитор, где все еще светилась страница банка с суммой его накоплений. Два с половиной миллиона. Ровно столько, сколько у него было. Все, до последней копейки, до последнего рубля на проездной карте.
Это было похоже на злую шутку вселенной, на издевательство, от которого хотелось выть. Но он понимал, что выбора у него нет, потому что если он сейчас скажет "нет", а мама умрет, он просто не сможет с этим жить. Он будет видеть ее лицо в каждом отражении, слышать ее голос в каждом телефонном звонке.
– Диктуй карту, – сказал он, чувствуя, как немеют пальцы, которыми он сжимал телефон. – Я сейчас переведу. Диктуй, быстро.
Света продиктовала цифры, и в ее голосе слышалась такая дикая надежда, смешанная с паникой, что у Виктора не осталось сомнений. Она не запиналась, словно выучила этот номер наизусть, боясь ошибиться хотя бы в одной цифре.
Виктор сел обратно на стул, который пришлось поднимать с пола, и дрожащими руками начал вбивать данные в приложение. "Перевод клиенту другого банка". Сумма: 2 500 000. Назначение платежа: "Помощь".
Он нажал кнопку "Перевести", но вместо зеленой галочки на экране появилось уведомление: "Операция приостановлена. Подозрительная активность. Пожалуйста, дождитесь звонка оператора".
– Черт! – выругался Виктор, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка с остывшим кофе. – Банк заблокировал перевод. Жди, Света, не вешай трубку.
Через минуту, которая показалась ему вечностью, раздался звонок с незнакомого номера. Механический женский голос робота попросил подтвердить операцию, а затем переключил на живого сотрудника.
– Здравствуйте, Виктор Петрович, мы зафиксировали нетипичную транзакцию с вашего счета, – заученно и медленно произнес молодой парень на том конце провода. – Вы подтверждаете, что совершаете перевод добровольно, без давления третьих лиц?
– Да! Да, подтверждаю! – заорал Виктор в трубку, чувствуя, как пот течет по спине холодным ручьем. – Это срочно! Это на операцию матери! Разблокируйте чертов перевод!
– Назовите кодовое слово, – невозмутимо потребовал сотрудник, игнорируя его крик.
Виктор судорожно рылся в памяти, пытаясь вспомнить слово, которое он придумал три года назад при открытии счета.
– Девичья фамилия матери… Петрова! Нет, подождите… "Альбатрос"? Да, "Альбатрос"!
– Спасибо, информация подтверждена. Операция будет проведена в ближайшее время. Всего доброго.
Звонок оборвался. Виктор снова открыл приложение и увидел, как цифры на его счете обнулились. Осталось триста сорок рублей. Три года жизни, три года каторжного труда и лишений исчезли в цифровом эфире за одну секунду.
– Ушли, – выдохнул он в трубку, где все это время тяжело дышала Света. – Деньги ушли. Проверяй.
– Витя! Витенька, спасибо! Ты нас спас! Ты святой! – закричала она, и в ее голосе теперь слышалось такое облегчение, что Виктору на секунду стало даже легче. – Я побежала, врач ждет! Я позвоню!
Она отключилась, оставив его в тишине прокуренного кабинета. Виктор сидел, тупо глядя на пустой экран, и чувствовал странную опустошенность. Квартиры не будет. Новой жизни не будет. Но мама будет жить, и это, наверное, было главным.
Следующие два дня прошли как в липком, тяжелом тумане. Виктор работал на автомате: подписывал накладные, орал на грузчиков, проверял кладку кирпича, но мысли его были далеко. Он представлял себе больничные коридоры, запах хлорки, писк мониторов и мамино бледное лицо на подушке.
Он звонил Свете каждый час, но телефон был выключен или находился вне зоны действия сети. Он пытался звонить матери, но там тоже срабатывал автоответчик. Тревога нарастала, превращаясь в панику. Почему они молчат? Может быть, операция прошла неудачно? Может быть, он не успел?
Виктор даже пытался обзванивать городские больницы, но быстро понял, что не знает, куда именно увезли мать. Света в истерике не назвала номер больницы, а он в панике забыл спросить. Оставалось только ждать и надеяться, сходя с ума от неизвестности.
На третий день, ближе к вечеру, когда небо за окном начало наливаться тяжелой, грозовой синевой, Виктор решил проверить мессенджеры. Он редко пользовался социальными сетями, считая это пустой тратой времени, но сейчас надеялся увидеть хоть какую-то активность от сестры.
Он открыл приложение и увидел, что вокруг аватарки Светы горит цветной кружок – она выложила новый статус, "Историю". Сердце Виктора ухнуло вниз, словно он снова оказался в падающем лифте. Значит, она на связи. Значит, есть новости.
Он нажал на кружок трясущимся пальцем. Экран телефона озарился ярким, неестественным светом. Но это была не больничная палата. Не реанимация. И даже не коридор клиники.
Видео было снято в салоне автомобиля. Камера тряслась, выхватывая куски дорогой реальности: приборная панель, светящаяся, как новогодняя елка, кожаный руль в заводской пленке, логотип известного немецкого бренда. И, наконец, в кадре появилось лицо Светы.
Она была пьяна. Это было видно по расфокусированному, мутному взгляду, по размазанной красной помаде и по тому, как неестественно широко она улыбалась. На заднем плане гремела какая-то клубная музыка, басы которой заставляли динамик телефона хрипеть.
– Ну что, девочки и мальчики! – заорала Света в камеру, и голос ее был тягучим, липким. – Зацените мою малышку! Два с половиной ляма, чистый кайф! Кожа, рожа, полный фарш!
Камера дернулась, показывая пассажирское сиденье. Там сидела какая-то подруга, которую Виктор смутно помнил по дням рождения, и разливала шампанское в пластиковые стаканчики. Жидкость пенилась и проливалась на новую обивку, но им было плевать.
– А спонсор нашего банкета – мой братец! – вдруг сказала Света, подмигивая в объектив так нагло, что Виктору захотелось разбить телефон об стену. – Повелся, как миленький! "Мама умирает, клапан, квота"! Господи, какой же он олень!
Подруга загоготала, запрокидывая голову, и чокнулась со Светой пластиковым стаканчиком.
– Ну ты выдала, Светка! Оскар в студию! – взвизгнула девица. – Тебе в сериалах сниматься надо!
– Да какой там Оскар, – отмахнулась сестра, делая большой глоток и вытирая губы тыльной стороной ладони. – Просто надо знать, на какие кнопки давить. Мать, конечно, сначала ломалась, но я ей сказала: "Мам, ну пусть хоть я поживу как человек". И она согласилась! Так что все в доле, девочки!
Видео оборвалось так же внезапно, как и началось, сменившись черным экраном. В кабинете стало так тихо, что Виктор слышал, как кровь шумит у него в ушах – глухой, ритмичный стук, похожий на удары молота.
Он сидел неподвижно несколько минут, не в силах осознать увиденное. Это не укладывалось в голове. Это было слишком чудовищно, чтобы быть правдой. Его родная сестра. Его мать. Сговорились. Разыграли спектакль со смертельной болезнью.
Ярость поднималась внутри него медленно, холодной черной волной, затапливая рассудок, вымораживая все человеческое. Это было не просто предательство. Это было убийство. Они убили не его тело, но его душу, его веру в то, что в этом мире есть хоть что-то святое.
Виктор медленно встал. Движения его были четкими и механическими, как у робота. Он взял ключи от машины, сунул телефон в карман и вышел из кабинета, не закрыв дверь, не выключив компьютер. Ему было все равно.
Улица встретила его духотой и запахом расплавленного асфальта, но Виктора бил озноб. Его трясло, зубы стучали друг о друга, словно он стоял раздетым на ледяном ветру. Он сел в свою старую "Тойоту", которая верой и правдой служила ему десять лет, и с силой повернул ключ зажигания.
Мотор чихнул, заурчал и привычно завибрировал, передавая дрожь на руль. Виктор выехал на проспект и вдавил педаль газа в пол. Ему нужно было увидеть их глаза. Прямо сейчас.
До дома матери ехать было минут сорок, но пробки в этот час были ужасными. Виктор гнал, подрезая машины, перестраиваясь из ряда в ряд, не обращая внимания на гудки и проклятия других водителей. В голове крутилась одна и та же фраза: "Мать сначала ломалась, но согласилась".
Он вспоминал детство. Как мать всегда отдавала лучший кусок Свете. "Светочка маленькая, ей нужнее". "Витя, ты же старший, уступи сестре". "Витя, ты мужчина, ты должен терпеть". Он терпел. Всю жизнь он терпел, работал, помогал, считая это своим долгом. А они просто использовали его, как дойную корову.
Он подъехал к знакомой пятиэтажке, резко затормозил, едва не задев бордюр. Во дворе было тихо, на скамейках сидели вечные бабушки, но Виктор прошел мимо них, не здороваясь. Он взбежал на третий этаж, перепрыгивая через ступеньки, и остановился перед обшарпанной дверью, обитой дерматином.
Ключ в замке повернулся с привычным скрежетом. Виктор распахнул дверь и шагнул в полумрак прихожей. В квартире пахло жареной картошкой, старыми вещами и лекарствами – запах, который раньше казался ему родным, а теперь вызывал тошноту.
Из кухни доносился звук работающего телевизора и звон посуды. Виктор прошел по коридору, не разуваясь, оставляя грязные следы на потертом линолеуме.
Мать стояла у плиты, помешивая что-то в сковородке. Увидев сына, она вздрогнула и выронила лопатку. Она была в своем старом халате, живая, здоровая, ни о какой реанимации и речи не шло.
– Витя? – ее голос дрогнул, глаза забегали по сторонам. – А ты чего без звонка? Я вот… ужин готовлю. Картошечку с грибами, как ты любишь.
Виктор стоял в дверном проеме, огромный, мрачный, заполняя собой все пространство. Он молча достал телефон, нашел то самое видео и нажал на воспроизведение, выкрутив громкость на максимум.
Тишину кухни разорвал пьяный ор Светы: "Спонсор нашего банкета – мой братец-олень!". Мать побледнела так, что стала сливаться с белой эмалью холодильника. Ее руки затряслись, она схватилась за край стола, чтобы не упасть.
– Это шутка, Витя, – пролепетала она, не смея поднять на него глаза. – Они просто дурачатся. Светочка выпила, ты же знаешь ее…
– Она купила машину, – тихо сказал Виктор, и от этого тихого голоса матери стало страшнее, чем если бы он кричал. – На мои деньги. На мою квартиру. А ты знала. Ты участвовала.
Мать вдруг выпрямилась, и в ее глазах, еще секунду назад испуганных, появилась какая-то злая, отчаянная решимость. Лучшая защита – это нападение, и она решила пойти ва-банк.
– Ну и что? – вдруг визгливо крикнула она, бросая полотенце на стол. – Ну и купила! А что такого? Ты мужик, ты сильный, у тебя руки золотые, ты еще заработаешь! А Светочке каково? Ей тридцать лет скоро, а она на метро ездит! Кто на нее посмотрит? Ей статус нужен, чтобы замуж выйти!
Виктор слушал ее и не верил своим ушам. Она не оправдывалась. Она обвиняла его.
– Ты бы все равно эти деньги профукал, – продолжала мать, распаляясь. – Или девке какой-нибудь отдал, или инфляция бы их съела. А так – вещь в семье! Машина! Она же и меня возить будет, на дачу, в поликлинику. Мы же семья, Витя! Как ты можешь быть таким эгоистом?
В этот момент хлопнула входная дверь. Раздался цокот каблуков, и в кухню ввалилась Света. Она была еще пьянее, чем на видео, волосы растрепаны, в руках ключи с блестящим брелоком.
– О, братик приехал! – воскликнула она, увидев Виктора, и даже не подумала смутиться. – А мы тут обмываем! Ты видел сторис? Я забыла скрыть от тебя, прикинь? Ну да ладно, чего уж там. Дело сделано!
Она плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу и потянулась к тарелке с огурцами. Наглость, с которой она смотрела на него, была за гранью добра и зла.
– Ты вернешь деньги, – сказал Виктор, глядя ей прямо в переносицу. – Продашь машину. Вернешь в салон. Мне плевать. Вернешь все до копейки.
Света фыркнула и откусила огурец с громким хрустом.
– Щас, разбежалась. Машина уже на меня оформлена. И вообще, это был подарок. Ты перевел деньги добровольно. Никакого договора мы не подписывали. Так что юридически ты мне ничего не предъявишь.
– Я предъявлю тебе не юридически, – Виктор сделал шаг к ней. Он не кричал, не размахивал руками, но от его фигуры исходила такая тяжелая, темная угроза, что Света поперхнулась огурцом.
– Это мошенничество, – произнес он отчетливо. – Статья 159 Уголовного кодекса. У меня есть видео с твоим признанием. У меня есть запись звонка из банка. Я пойду в полицию. И мне плевать, что ты сестра. Я посажу тебя.
– Ты не посмеешь! – взвизгнула Света, но в ее глазах мелькнул настоящий, животный страх. Она вдруг поняла, что перед ней не тот "братик-терпила", которого она знала всю жизнь. Перед ней стоял чужой, опасный мужчина, которого довели до крайней черты. – Мама, скажи ему!
– Витя, опомнись! – мать бросилась к нему, пытаясь схватить за руку. – Родную сестру в тюрьму? Из-за бумажек? Ты что, зверь?
Виктор брезгливо отдернул руку, словно прикосновение матери было ядовитым.
– У меня нет сестры, – сказал он, глядя на них обеих с ледяным презрением. – И матери у меня нет. Семья не ворует у своих. Семья не смеется над тем, кто отдает последнее, чтобы спасти жизнь. Вы для меня умерли обе. Сегодня.
– Да пошел ты! – заорала Света, вскакивая со стула и опрокидывая его. – Жмот! Неудачник! Всю жизнь копейки считаешь, на всем экономишь! А я жить хочу! Сейчас жить, понимаешь? Ты на себя в зеркало глянь, упырь, ты же старый уже. А я молодая! Мне жить надо!
Виктор не стал отвечать. Ему больше нечего было им сказать. Он развернулся и пошел к выходу.
– Завтра я иду в полицию, – бросил он через плечо, уже стоя в прихожей. – У вас есть ночь, чтобы найти деньги. Или хорошего адвоката.
Он вышел из квартиры и с силой захлопнул за собой дверь. Грохот эхом разнесся по подъезду, словно выстрел, ставящий точку в его прошлой жизни. Спускаясь по лестнице, он слышал, как за дверью начинается истерика, как мать плачет, а Света орет что-то нечленораздельное.
Виктор вышел на улицу. Уже стемнело, фонари заливали двор желтым, болезненным светом. Он подошел к машине, но не стал сразу садиться. Руки тряслись так, что он с трудом достал пачку сигарет, которую хранил в бардачке на всякий случай.
Он закурил, глубоко затягиваясь горьким дымом. Легкие обожгло, но это принесло странное облегчение. Он поднял голову и посмотрел на окна третьего этажа. Там горел свет, и по шторам метались тени.
Ему было больно. Больно так, будто ему вырвали сердце живьем. Но вместе с этой болью приходило и другое чувство – чувство странной, пугающей легкости.
Он достал телефон. На экране высветилось уведомление о пропущенном звонке от "Мамы". Потом пришло сообщение от "Светки" с проклятиями.
Виктор зашел в контакты. Он выбрал "Мама" и нажал "Заблокировать". Затем выбрал "Светка" и сделал то же самое. Потом он зашел в телефонную книгу и медленно, стараясь не делать опечаток, переименовал их. "Мама" превратилась в "Не брать", а "Светка" – в "Тварь".
Затем он открыл семейный чат, где все еще висело то самое видео, и нажал "Удалить чат". "Удалить для всех?" – спросило приложение. "Нет, только для меня", – решил Виктор. Пусть у них останется. А ему это больше не нужно.
Экран мигнул, и история переписки исчезла. Словно и не было этих лет, этих поздравлений с Новым годом, этих фотографий с дачи. Пустота. Белый лист.
Виктор докурил, бросил окурок в урну и сел за руль. Он завел мотор, включил фары и медленно выехал со двора.
Он ехал по ночному городу. Денег не было. Семьи не было. Квартиры не было. Впереди его ждала пустая съемная однушка, долги и необходимость начинать все с полного нуля в тридцать пять лет.
Он остановился на светофоре. Красный свет отражался в мокром асфальте кровавыми пятнами. Но странное дело – дышать стало легче. Словно он наконец-то снял тесный, натирающий ногу ботинок, в котором ходил последние тридцать лет, не смея признаться себе, что ему больно.
Теперь ботинка не было. Было холодно, было страшно, но нога больше не болела.
Загорелся зеленый. Виктор включил поворотник и нажал на газ. Он просто ехал дальше, растворяясь в потоке машин, один из миллионов одиноких огней в этом огромном, равнодушном городе.
***
ОТ АВТОРА
Пока писала эту историю, у меня буквально мурашки по коже бегали. Страшно осознавать, что самые близкие люди, которым мы доверяем безоговорочно, способны на такое подлое и циничное предательство. Но иногда нужно упасть на самое дно, чтобы наконец оттолкнуться и начать жить для себя, оставив токсичный груз в прошлом.
Если вам понравилась история, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Чтобы не пропустить новые жизненные рассказы, которые заставляют задуматься и сопереживать, обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать.
А если хотите прочесть другие истории о непростых семейных отношениях и о том, как люди справляются с ними, приглашаю вас заглянуть в рубрику "Трудные родственники".