Полина стояла посреди своей кухни, которая больше напоминала лабораторию по выращиванию идеальных кристаллов, чем место для приготовления пищи. Она смотрела на таймер духового шкафа так, словно это был обратный отсчет до детонации ядерной боеголовки.
Утка, покоящаяся в недрах духовки внутри тяжелой керамической формы, вела себя прилично, постепенно покрываясь золотистой корочкой. Птица источала сложный аромат розмарина, апельсиновой цедры и амбиций, способный свести с ума любого, кто понимал толк в высокой кухне.
До прихода Вадима Сергеевича оставалось ровно сорок семь минут, и это время было расписано в голове Полины по долям секунды. Любое отклонение от графика грозило катастрофой, сопоставимой с крушением цивилизации в отдельно взятой новостройке бизнес-класса.
Полина, женщина тридцати трех лет с безупречной осанкой и взглядом снайпера, поправила идеально выглаженную льняную салфетку на массивном дубовом столе. Она провела пальцем по краю тарелки, проверяя отсутствие даже микроскопических пылинок.
В этой квартире, купленной в ипотеку с видом на ухоженный парк, не было места случайным вещам, хаосу или спонтанности. Каждый предмет здесь прошел жесткий кастинг и теперь занимал строго отведенную ему позицию, боясь сдвинуться хотя бы на миллиметр.
Ваза из дымчатого стекла смотрела строго на юго-восток, ловя последние лучи осеннего солнца. Декоративные подушки на диване лежали в таком строгом геометрическом порядке, что на них было страшно садиться, дабы не нарушить композицию.
Вадим Сергеевич был не просто начальником архитектурного бюро, он был тем самым человеком, от которого зависело все будущее Полины. Решался вопрос о партнерстве, о переходе в высшую лигу, где проекты исчисляются миллиардами, а имена архитекторов пишут золотыми буквами.
Он ценил стерильный порядок, ненавидел лишний шум и обладал обонянием профессионального дегустатора ядов. Вадим мог поморщиться от запаха дешевого одеколона, принесенного кем-то с улицы, даже находясь в другом конце офиса.
Полина взяла бокал для красного вина, посмотрела его на свет и, заметив несуществующий развод, принялась яростно натирать стекло микрофиброй. Внутри нее натягивалась тонкая, звенящая струна нервного напряжения, готовая лопнуть от малейшей вибрации.
Именно в этот момент, когда тишина в квартире достигла своей звенящей, хрустальной кульминации, в дверь позвонили. Это был не тот звук, который ожидаешь в элитном доме с консьержем и видеонаблюдением.
Звонок не просто прозвенел – он завопил, захлебываясь собственной настойчивостью, будто кто-то навалился на кнопку всем телом и решил умереть прямо на пороге, не разжимая пальца. Длинный, требовательный, наглый звук разрезал тишину, как нож разрезает натянутый холст.
Полина замерла, чувствуя, как сердце ухает куда-то в район пяток, обутых в мягкие домашние туфли. Она метнула испуганный взгляд на часы: Вадим Сергеевич никогда не приходил раньше времени, это было против его принципов.
Она метнулась в прихожую, на ходу поправляя выбившуюся прядь волос и одергивая домашнее платье. Рывком распахнув дверь, Полина набрала в грудь воздуха, готовая отчитать курьера, перепутавшего квартиры, или наглую соседку.
На пороге стояла гора. Огромная, бесформенная, одетая в брезентовую штормовку цвета прошлогодней болотной тины.
Гора пахла мокрой псиной, дешевой махоркой, железнодорожным плацкартом и еще чем-то неуловимо кислым, напоминающим прокисшие щи. Широкое, обветренное лицо с сеткой глубоких морщин расплылось в щербатой улыбке.
– Полька! – гаркнула гора голосом, от которого, казалось, задребезжали подвески на дизайнерской люстре в гостиной. – А мы тут к тебе! Принимай десант!
Это был дядя Жора, родной брат покойной матери. Человек-стихия, человек-катастрофа, которого Полина старательно вычеркивала из памяти последние пятнадцать лет, надеясь, что он остался где-то в другой реальности.
Но дядя Жора был не один. Вокруг его ног, обутых в чудовищные кирзовые сапоги с налипшими комьями жирной грязи, бурлило живое море.
Пять разномастных, лохматых существ крутились у его ног, скуля и царапая когтями плитку общего коридора. Это был хаос в чистом виде, пришедший штурмовать ее идеальную крепость.
– Дядя Жора? – прошептала Полина, чувствуя, как кровь отливает от лица, а ноги становятся ватными. – Вы... Ты... Откуда? Как ты прошел охрану?
– Из деревни, вестимо! – радостно проревел дядя, переступая порог и внося в стерильную атмосферу квартиры запах мокрого осеннего леса и прелой листвы. – А охрана? Да там паренек молодой сидел, в телефоне тыкал. Я ему сказал, что мебель привез, он и кивнул. Я ж с рюкзаком!
Он сделал широкий шаг вперед, и пять собак – пять живых, грязных снарядов – с радостным лаем хлынули в коридор, цокая когтями по драгоценному дубовому паркету.
– Стой! – взвизгнула Полина, растопырив руки, как регулировщик перед несущимся локомотивом. – Куда?! Назад! У меня ужин! У меня начальник! Дядя Жора, ты с ума сошел?!
– Да какой ужин, когда родня приехала! – отмахнулся дядя, сбрасывая с плеча огромный, засаленный рюкзак.
Рюкзак с глухим, тяжелым стуком упал на пол, и Полина физически ощутила, как под ним проминается лак паркетной доски.
– Знакомься, это Тузик, это Пальма, вон тот рыжий – Чубайс, а это Муха и Граф, – перечислял дядя, указывая на крутящихся псов. – Граф, а ну фу! Не грызи тапок!
Огромный пес неопределенной породы, похожий на неудачную помесь волкодава с прикроватной тумбочкой, выплюнул из пасти итальянский замшевый мокасин Кирилла. Пес виновато вильнул хвостом, сбивая с консоли ключи от машины.
Полина смотрела на это нашествие варваров и чувствовала, как ее идеальный мир трещит по швам. Штукатурка благополучия осыпалась прямо ей на голову, погребая под собой все надежды на партнерство.
– Дядя Жора, нельзя, – ее голос дрожал от подступающей истерики, переходя на ультразвук. – Нельзя сейчас. И с собаками нельзя. У нас... у нас правила ТСЖ. У меня аллергия! У меня важная встреча через сорок минут!
– Не выдумывай, – дядя Жора уже по-хозяйски стягивал сапоги, демонстрируя толстые шерстяные носки грубой вязки. – В детстве ты с Тузиком из одной миски ела, и никакой аллергии не было. А ТСЖ твое переживет. Мы люди тихие, скромные, нам много не надо.
Один из псов, кажется, Чубайс, в это время деловито обнюхал угол зеркального шкафа-купе и начал поднимать заднюю лапу, прицеливаясь к своему отражению.
– Нет! – завопила Полина, бросаясь к собаке в отчаянном прыжке.
Но было поздно. Желтая лужица уже растекалась по светлому дереву, угрожающе подбираясь к стыкам дорогого покрытия.
Дядя Жора, не обращая внимания на трагедию вселенского масштаба, прошел вглубь квартиры. Он с любопытством оглядывал светло-бежевые стены и абстрактные картины в тонких рамах.
– Чистенько, – одобрил он, проводя грубой, мозолистой ладонью по спинке светлого дивана. – Бедновато только, пусто как-то. Ни ковров на стенах, ни хрусталя в серванте. Скучно живете. Ну ничего, мы сейчас обживемся, уюта добавим.
Он начал доставать из сумок какие-то банки с мутными соленьями, завернутые в старые газеты. Следом появились куски сала, пахнущие чесноком так яростно, что этот запах мгновенно убил тонкий аромат утки с розмарином.
Последним из недр рюкзака появился старый, потертый баян с перламутровыми кнопками.
– Дядя Жора, умоляю, – Полина бегала вокруг него с тряпкой, пытаясь подтереть следы грязных лап, которые множились с геометрической прогрессией. – Через полчаса здесь будет мой босс. Это вопрос всей моей карьеры. Пожалуйста!
Она схватила его за рукав штормовки, пытаясь остановить этот поток деревенской экспансии.
– Босс? – дядя Жора нахмурил кустистые седые брови, похожие на двух спящих мохнатых гусениц. – Важный, что ли, мужик?
– Очень важный! – Полина почти плакала, глядя на грязные разводы на полу. – Он решает мою судьбу. Если он увидит этот балаган, он меня уволит. Дядя, миленький, спрячься! Мы должны убрать собак!
– Куда ж я их уберу? – удивился Жора. – На улицу не пойдут, устали они. Мы двое суток на перекладных добирались. Дай им хоть воды попить.
В этот момент входная дверь снова открылась, и на пороге появился Кирилл, муж Полины. Он замер, держа в руках портфель, и потянул носом воздух.
Кирилл удивленно посмотрел на жену, стоящую на коленях с тряпкой, и на незнакомого старика посреди коридора.
– Поля? – осторожно спросил он. – У нас прорвало канализацию? Или мы открыли приют для бездомных животных?
– Хуже, – простонала Полина, поднимая на него глаза, полные ужаса и мольбы. – Это дядя Жора. С собаками. Кирилл, сделай что-нибудь! Вадим будет через тридцать минут!
Кирилл моргнул, переваривая информацию. Потом его взгляд сфокусировался на госте, и лицо расплылось в странной, немного растерянной улыбке.
– Георгий Степанович? – спросил он, снимая пальто. – Тот самый, который на нашей свадьбе учил гостей правильно пить самогон из локтя?
– Он самый! – гаркнул дядя Жора, шагая навстречу и сгребая Кирилла в медвежьи объятия. – Здорово, зятек! Возмужал, раздобрел!
Кирилл охнул, когда его ребра затрещали под напором родственной любви, но похлопал старика по спине.
– Кирилл, это не время для братаний! – зашипела Полина, вскакивая на ноги. – Собаки! Запах! Вадим! Мы должны их спрятать. Запри их в гостевой!
– В гостевой ковролин, – резонно заметил Кирилл, высвобождаясь из объятий. – И диван новый. Если они там... сделают дела, мы это никогда не отмоем. Лучше на лоджию.
– Там холодно! – возмутился дядя Жора. – Застудишь животину. Они домашние, к теплу привыкшие.
– Тогда в гостевой санузел, – скомандовал Кирилл, беря управление кризисом на себя. – Там плитка, теплый пол. Постелим им старые пледы. Георгий Степанович, командуйте своей армией.
Операция по перемещению пяти упирающихся собак в ванную заняла десять драгоценных минут. Псы не хотели покидать просторный коридор, Граф упирался всеми четырьмя лапами, а Муха пыталась просочиться на кухню.
Когда дверь ванной наконец захлопнулась, отрезая скулящую стаю от остальной квартиры, Полина без сил прислонилась к стене.
– Запах, – прошептала она. – Все равно пахнет. Кирилл, открой окна! Дядя Жора, вам нужно... вам нужно помыться. И переодеться.
– Да я ж мылся перед отъездом, – обиделся дядя. – В бане.
– Это было два дня назад! – Полина метнулась в спальню и вернулась с комплектом домашней одежды мужа. – Вот. Спортивные штаны и футболка. Кирилл даст полотенце. Идите в нашу ванную. Быстро!
Она толкала массивную фигуру дяди в сторону ванной комнаты, молясь всем богам дизайна и архитектуры, чтобы он не начал сопротивляться.
Оставшиеся двадцать минут превратились в адский марафон. Полина и Кирилл метались по квартире как безумные. Они открывали окна, распыляли нейтрализатор запахов, протирали полы, прятали грязный рюкзак и сапоги в шкаф.
Кирилл выносил на балкон банки с соленьями, которые своим чесночным духом могли убить вампира на расстоянии километра. Полина сервировала стол, пытаясь унять дрожь в руках.
Звонок в дверь прозвенел ровно в девятнадцать ноль-ноль.
Это был Вадим Сергеевич – пунктуальный, как швейцарский хронометр, и холодный, как айсберг, о который разбиваются мечты.
Полина сделала глубокий вдох, натянула на лицо маску радушной, уверенной в себе хозяйки и пошла открывать. Ей казалось, что за дверью гостевого санузла кто-то скребется, и этот звук отдавался у нее в позвоночнике.
Вадим Сергеевич был безупречен. Кашемировое пальто песочного цвета, идеально повязанный шарф, бутылка коллекционного вина в руке. Он оглядел Полину с головы до ног сканирующим взглядом.
– Добрый вечер, Полина, – произнес он голосом, лишенным эмоций. – Надеюсь, я не помешал вашему творческому процессу?
– Что вы, Вадим Сергеевич, мы вас ждали, – прощебетала она, принимая пальто и стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы не уловить остаточный запах мокрой шерсти, который, как ей казалось, пропитал даже обои.
Они прошли в гостиную. Стол был накрыт идеально: свечи горели ровным пламенем, приборы сверкали, утка благоухала, стараясь перекричать призрак чесночного сала.
Кирилл вышел навстречу, в свежей рубашке, с улыбкой дипломата на переговорах высокого уровня. Он пожал руку начальнику, предложил аперитив.
Светская беседа потекла своим чередом – скучная, вежливая, полная намеков на архитектурные тренды, падение курса акций и новые градостроительные нормы.
Полина сидела как на электрическом стуле. Каждый шорох заставлял ее вздрагивать. Ей казалось, что она слышит тяжелое дыхание за стеной, слышит, как когти царапают плитку, как дядя Жора поет в душе.
– Удивительная утка, – заметил Вадим Сергеевич, аккуратно, хирургически точными движениями отрезая крошечный кусочек мяса. – Этот соус... клюква?
– Брусника с можжевельником и каплей портвейна, – улыбнулась Полина, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под шелковой блузкой. – Семейный рецепт.
– Любопытно, – кивнул начальник, отправляя кусочек в рот. – Знаете, Полина, я давно присматриваюсь к вашему проекту городской библиотеки. В нем есть... чистота. Структура. Логика. Я ценю людей, у которых в голове порядок. Хаос в быту всегда ведет к хаосу в чертежах.
В этот момент из коридора раздался звук открываемой двери, шарканье тапочек и громкое, раскатистое покашливание.
Вадим Сергеевич замер с вилкой у рта. Его брови слегка приподнялись.
В проеме двери гостиной появился дядя Жора.
Он был одет в спортивные штаны Кирилла, которые были ему коротки и обтягивали мощные икры, и в футболку с логотипом рок-группы, которая трещала на широкой груди. Лицо его было красным после горячего душа, мокрые седые волосы торчали во все стороны.
– О! А вот и гости! – громогласно объявил он, оглядывая стол. – А чего так тихо сидите? Похороны, что ли?
Вадим Сергеевич медленно повернул голову. Его взгляд, полный холодного недоумения, уперся в дядю Жору.
– Добрый вечер, – ледяным тоном произнес он. – Полина, вы не предупреждали, что у нас будет... расширенный состав участников.
– Это... это мой дядя, – пролепетала Полина, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Он приехал внезапно. Проездом. Георгий Степанович.
– Жора, – поправил дядя, протягивая Вадиму широкую ладонь-лопату. – Будем знакомы. Ты, значит, начальник? Тот самый, важный?
Вадим Сергеевич посмотрел на протянутую руку так, словно ему предложили подержать дохлую крысу. Он не пошевелился.
– Очень приятно, – процедил он, не подавая руки.
Кирилл, пытаясь спасти ситуацию, вскочил и выдвинул свободный стул.
– Присаживайтесь, Георгий Степанович. Полина, положи дяде утку.
Дядя Жора плюхнулся на стул, отчего тот жалобно скрипнул. Он с интересом уставился на Вадима.
– Ну, рассказывай, начальник. Как там бизнес? Строите, значит? Я тоже в строительстве понимаю. Баньку вот срубил в прошлом году – загляденье. Главное – мох правильно уложить, чтоб не дуло.
Вадим Сергеевич отложил вилку. Его лицо выражало крайнюю степень брезгливости.
– Архитектура, уважаемый Георгий, – это не укладка мха. Это искусство создания пространства, – высокомерно заметил он. – Мы создаем среду обитания.
– Среду? – хохотнул дядя Жора, хватая кусок хлеба и макая его в соус прямо в общем блюде. – Среда – это день недели. А дом должен быть теплым. Вот у Поли в квартире красиво, но холодно. Как в больнице. Души не хватает.
Полина закрыла глаза. Она хотела исчезнуть, раствориться, стать невидимкой. Каждое слово дяди было гвоздем в крышку гроба ее карьеры.
В этот момент из ванной комнаты донесся глухой удар, затем скрежет, и следом – отчаянный, многоголосый вой.
Вадим Сергеевич вздрогнул.
– Что это? – спросил он, оглядываясь. – У вас там кого-то пытают?
– Это... трубы! – выпалила Полина. – Гидроудар. Старая система.
– В новом доме? – скептически уточнил Вадим.
Вой перешел в лай, затем послушался звук выбиваемой двери, грохот падающей швабры, и в коридор вырвалась свобода.
Пять собак, обезумевших от заточения в тесной ванной, ворвались в гостиную. Они неслись живым потоком, сбивая на своем пути журнальные столики и торшеры.
– Мои родные! – радостно воскликнул дядя Жора. – Соскучились!
Граф, огромный и лохматый, с разбегу положил передние лапы на колени Вадиму Сергеевичу. Дорогие брюки мгновенно покрылись грязными пятнами и слюной. Пес жадно потянулся к тарелке начальника.
– Уберите это!!! – Вадим Сергеевич вскочил, опрокидывая бокал с красным вином.
Жидкость плеснула на белоснежную скатерть, на рубашку Кирилла, на пол. Это выглядело как место преступления.
Муха запрыгнула на стул и вцепилась зубами в утку. Чубайс начал радостно лаять на свое отражение в стеклянной двери шкафа.
Полина застыла. Она видела, как рушится ее жизнь. Она видела брезгливую гримасу на лице Вадима, видела пятна на его одежде, видела хаос, поглотивший ее стерильный рай.
– Полина Викторовна! – голос Вадима дрожал от ярости. – Это... это немыслимо! Вы приглашаете меня на деловой ужин в псарню?!
– Начальник, ну чего ты орешь? – добродушно удивился дядя Жора, оттаскивая Графа за ошейник. – Собачка кушать хочет. Ты вон какой гладкий, а они с дороги. Не серчай, штаны постираем.
– Постираем? – Вадим задохнулся от возмущения. – Я ухожу. С меня довольно. Я думал, вы серьезный человек, Полина. А вы живете в зоопарке с какими-то маргиналами. Проект библиотеки я передам Ковалеву. У него, по крайней мере, нет родственников-дикарей.
Он резко развернулся и пошел к выходу, перешагивая через лужу вина и уворачиваясь от прыгающего Тузика.
Хлопнула входная дверь. Звук этот прозвучал как выстрел.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только чавканьем собак, доедающих утку на полу. Утка была вкусная, им нравилось.
Полина медленно повернулась к дяде Жоре. Ее лицо было белым, как мел. Руки сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.
– Ты доволен? – спросила она тихо. Голос ее был страшным, мертвым. – Ты доволен, дядя Жора?
– Поля, ну чего ты... – дядя растерянно переводил взгляд с двери на племянницу. – Мутный он какой-то, этот твой начальник. Спесивый. Зачем тебе такой?
– Зачем?! – она сорвалась на крик, от которого вздрогнул даже Кирилл. – Это была моя жизнь! Моя карьера! Я пахала десять лет, чтобы выбраться из грязи! Чтобы жить нормально! А ты пришел и все уничтожил за один вечер!
Она схватила со стола тарелку – дорогой костяной фарфор – и с силой швырнула ее об пол. Осколки брызнули во все стороны, сверкая как маленькие бриллианты.
– Поля, успокойся! – Кирилл шагнул к ней.
– Не трогай меня! – она оттолкнула мужа. – А ты... Убирайся! Вон отсюда! Забирай своих блохастых тварей и вали обратно в свою деревню! Я не хочу тебя видеть! Никогда!
Дядя Жора вздрогнул, словно его ударили хлыстом. Он вдруг как-то сразу сгорбился, стал меньше ростом. Его лицо, красное и веселое минуту назад, посерело. Глубокие морщины прорезали лоб, превратив его в маску скорби.
Он не стал спорить. Не стал оправдываться.
– Понял, – глухо сказал он. – Не дурак. Вижу, что не ко двору.
Он молча повернулся и пошел в коридор. Его широкая спина в нелепой футболке с черепом выглядела сейчас бесконечно одинокой и старой.
Полина стояла посреди разгромленной гостиной, тяжело дыша. Гнев все еще бурлил в ней, но сквозь него уже начинал пробиваться ледяной холод страха и стыда.
Через пять минут дядя вышел из ванной. Он снова был в своей грязной штормовке, с рюкзаком за плечами. В руках он прижимал к груди баян.
Собаки, чувствуя настроение хозяина, перестали жевать утку и сбились в кучу у его ног, опустив хвосты.
– Ты прости, Полька, – сказал он, глядя в пол. – Не хотел я тебе жизнь ломать. Думал... думал, родные люди. А ехать мне некуда. Нету деревни больше.
Полина моргнула, выходя из оцепенения.
– Что значит – нету? – нахмурился Кирилл.
– Сгорело все, – просто сказал дядя Жора.
Он поднял на них выцветшие, водянистые глаза. В них не было хитрости или попытки разжалобить. Там была пустота пепелища.
– Неделю назад. Ночью. Проводка, говорят, замкнула у соседей. Ветер сильный был. Полдеревни выгорело за час. Я проснулся от дыма. Только и успел, что собак в окно вытолкнуть да баян схватить.
Он погладил перламутровый бок инструмента загрубевшими пальцами.
– А документы? Деньги? – тихо спросил Кирилл.
– Сгорели. И паспорт, и "гробовые", что под матрасом лежали. Все в пепел. Дом, сарай, банька моя... Ничего не осталось. Только вот они, – он кивнул на собак, – да музыка.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают настенные часы, отмеряя секунды новой реальности.
Полина смотрела на дядю, и перед ее глазами всплывали полузабытые картинки из детства.
Вот дядя Жора учит ее кататься на велосипеде, бежит рядом, поддерживая за седло, запыхавшийся и счастливый. Вот он приносит ей с ярмарки огромного леденцового петуха на палочке, пряча его за спиной от строгой матери. Вот он сидит на поминках, закрыв лицо огромными ладонями, и его плечи трясутся от беззвучного плача.
Он спас баян вместо денег. Он спас собак вместо документов.
Он приехал к ней не потому, что ему стало скучно в деревне. Он пришел, потому что ему больше некуда идти на всей этой огромной планете. Он стоит перед ней – старый, погорелец, без дома, без прошлого, с единственной надеждой на родную кровь.
А она выгнала его. Из-за утки. Из-за начальника. Из-за чистого пола.
– Я на вокзал пойду, – сказал дядя Жора, поправляя лямку рюкзака. Голос его был ровным, без надрыва. – Там тепло, в зале ожидания. Переночуем, а утром что-нибудь придумаю. Может, в сторожа возьмут куда. Ты не сердись, Полька. Красиво у тебя. Богато. Живи счастливо.
Он шагнул к двери, тяжело ступая сапогами. Собаки поплелись за ним, цокая когтями.
Полина смотрела на его спину. Она видела грязное пятно на штормовке. Видела седые волосы на затылке.
Внутри у нее что-то перевернулось. Словно рухнула та самая стена, которую она строила годами, отделяя себя от "простой" жизни.
– Стой! – крик вырвался из горла сам собой, хриплый, болезненный, совсем не похожий на ее обычный уверенный тон.
Она бросилась к нему, спотыкаясь о разбросанные собаками подушки. Она догнала его у самой двери, вцепилась в жесткий, пахнущий дымом рукав.
– Дядя Жора, стой! Куда ты пойдешь?!
Он обернулся, удивленно глядя на нее.
– Так ведь... мешаем мы. Грязь, собаки...
– К черту грязь! – Полина затрясла головой, и слезы брызнули из глаз. – К черту начальника! К черту этот паркет! Ты никуда не пойдешь!
Она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая этот ужасный, невыносимый, родной запах гари и махорки.
– Прости меня, – рыдала она, размазывая тушь по его куртке. – Прости, дядя Жора! Я дура! Какая же я дура! Какой вокзал? Ты же мой! Ты же наш!
– Ну-ну, будет тебе, маленькая, – он неловко, как в детстве, похлопал ее по спине тяжелой ладонью. – Чего ты мокроту развела? Платье испортишь. Дорогое небось.
– Плевать на платье! – она подняла голову. Ее лицо было красным, опухшим, некрасивым, но живым. – Оставайся. Живи сколько нужно. Мы восстановим документы. Мы что-нибудь придумаем.
Кирилл подошел к ним. Он выглядел уставшим, но в его глазах светилось уважение. Он положил руку на плечо дяде.
– Раздевайтесь, Георгий Степанович, – сказал он твердо. – Никто никуда не идет. На улице ноябрь, а вы погорелец. Оставим разговоры до утра.
Дядя Жора шмыгнул носом, и в его глазах блеснула влага.
– А банда? – спросил он неуверенно, кивая на собак. – Их пятеро, Полька. Они ж нагадят. Вон, уже паркет испортили.
Полина посмотрела на пол. На лужу вина, смешанную с грязными следами. На разодранную утку. На осколки тарелки.
Ее сердце сжалось от боли за квартиру, но это была другая боль – терпимая. Это была цена, которую нужно заплатить за то, чтобы остаться человеком.
– Пусть, – махнула она рукой, вытирая слезы. – Отмоем. А что не отмоем – заменим. Паркет – это просто дерево. А вы – живые.
Через час в квартире Полины Викторовны царила странная, сюрреалистическая атмосфера.
Стерильность была уничтожена окончательно и бесповоротно. На полу в гостиной был расстелен старый плед, на котором лежали пять собак, сытые и довольные. Граф догрызал ножку от стула эпохи Людовика, и никто не смел отобрать у него этот трофей.
Полина сидела на полу, прислонившись спиной к дивану. Она держала в руке бокал, в который Кирилл налил смесь дорогого вина и какой-то жуткой настойки на травах, которую дядя все-таки протащил с собой.
Она смотрела на пятно на паркете, которое, скорее всего, никогда не выведется. Смотрела на шерсть, летающую в воздухе. Смотрела на дядю Жору, который сидел в кресле, снова переодевшись в треники мужа, и осторожно растягивал меха баяна.
Ей не было весело в привычном смысле этого слова. Она чувствовала огромную усталость и тревогу за будущее. Завтра придется звонить Вадиму, унижаться, возможно, писать заявление об уходе. Придется решать проблему с документами дяди, думать, куда деть пять огромных собак в городской квартире.
Впереди был хаос. Трудности. Проблемы с соседями.
Но когда дядя Жора взял первый аккорд – немного фальшивый, хриплый, но душевный – и затянул старинную песню про степь, Полина почувствовала странное облегчение.
Она вдруг поняла, что последние годы жила в вакууме. В красивом, дорогом, безвоздушном пространстве, где нельзя было громко смеяться, нельзя было ошибаться, нельзя было быть собой.
А теперь вакуум был нарушен. В него ворвалась жизнь – грубая, пахучая, неудобная, но настоящая.
Кирилл подсел к ней на пол и обнял за плечи.
– Справимся, – тихо сказал он. – Утки, правда, больше нет. Зато есть хлеб и сало.
– И баян, – добавила Полина, слабо улыбнувшись. – Куда ж мы без баяна.
Дядя Жора пел, закрыв глаза, раскачиваясь в такт мелодии. Его голос заполнял каждый угол квартиры, вытесняя пустоту. Собака по имени Муха подошла к Полине и положила ей на колени тяжелую, лохматую голову, вздохнув глубоко и доверчиво.
Полина положила руку на собачью голову. Шерсть была жесткой и теплой.
Она знала, что завтра будет тяжело. Но это будет завтра.
А сегодня у нее была семья. Странная, нелепая, шумная, но единственная, которая у нее была. И этого, пожалуй, было достаточно, чтобы пережить потерю любой карьеры и любого паркета.
***
ОТ АВТОРА
Знаете, иногда мы так усердно полируем фасад своей жизни, что за этим блеском перестаем видеть главное. Мы боимся лишней пылинки или неловкой паузы, строим идеальные декорации, а настоящее счастье часто приходит в грязных сапогах и с запахом костра. Эта история для меня – напоминание о том, что тепло родной души важнее любого, даже самого дорогого паркета, а идеальный порядок порой стоит слишком дорого, если за него приходится платить человечностью.
Если вам понравилась история, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Чтобы не потеряться и продолжать вместе смеяться и грустить над жизненными поворотами, обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать.
А если тема непростых семейных отношений и неожиданных визитов задела вас за живое, приглашаю почитать и другие рассказы из рубрики "Трудные родственники".