Свадьба гудела густым, тяжелым басом, словно огромный растревоженный улей, в который какой-то злой шутник плеснул ведро дешевого портвейна и щедро бросил горсть фальшивых золотых монет.
Ресторан, лично выбранный Аркадием Ильичом, моим новоиспеченным тестем, буквально ломился от избыточной лепнины, кричащей позолоты и официантов с такими скорбными лицами, будто они хоронили любимую бабушку, а не разливали гостям "Вдову Клико".
Воздух в зале стоял плотный, почти осязаемый, пропитанный душной смесью дорогих, резких духов, запаха запеченного гуся с яблоками и того особого, липкого аромата человеческого тщеславия, который всегда витает над столами, когда хозяева изо всех сил пытаются пустить пыль в глаза.
Я сидел во главе этого безумия, чувствуя, как жесткий крахмальный воротничок новой рубашки медленно, но верно перепиливает мне горло, словно тупая ножовка. Рядом сидела Леночка, моя жена уже целых четыре часа, и ее тонкая, холодная рука в моей ладони подрагивала, напоминая пойманную птицу, которая уже смирилась с клеткой. Она улыбалась гостям той приклеенной, стеклянной улыбкой, от которой потом, в ночной тишине, лицо кажется чужим, гипсовым и совершенно неживым.
Аркадий Ильич поднялся со своего места медленно, с достоинством римского сенатора, собирающегося объявить войну Карфагену, хотя его бегающие глазки выдавали нервозность мелкого лавочника. Он постучал вилкой по тонкому хрусталю бокала, и этот звон, пронзительный и требовательный, мгновенно разрезал гул голосов, заставив замолчать даже громогласную тетку Зину из Таганрога. Тесть оправил пиджак, который стоил, наверное, как обе мои почки вместе взятые, и обвел зал влажным, маслянистым взглядом, надолго задержавшись на группе "важных партнеров" за отдельным вип-столиком.
Эти партнеры – трое грузных мужчин с лицами, словно наспех высеченными из серого гранита зубилом пьяного мастера, – жевали осетрину с таким демонстративным равнодушием, будто делали огромное одолжение всей мировой фауне своим присутствием. Аркадий Ильич явно нервничал перед ними, его лоб покрылся испариной, которую он то и дело промокал белоснежным платком.
– Дорогие дети! – начал Аркадий Ильич, и голос его предательски дрогнул, дав петуха, но он тут же откашлялся и выправил его в густой, наигранный баритон. – Витя, Леночка! Сегодня не просто день рождения новой ячейки общества, это день начала великого пути.
Он сделал театральную паузу, вытирая несуществующую слезу тем же платком, и зал послушно замер, предвкушая, какой же аттракцион невиданной щедрости последует за этим вступлением. Я чувствовал, как взгляд тестя скользит по мне, оценивая, достаточно ли я выгляжу благодарным, достаточно ли я "соответствую" моменту.
– Я много работал всю свою жизнь, – продолжал он, скромно потупив взор в тарелку с заливным, хотя все в этом зале прекрасно знали, что его "работа" заключалась в бесконечных телефонных "терках" и мутных схемах с поставками чего-то куда-то. – Я хотел, чтобы у моей дочери, у моей единственной принцессы, и у тебя, Витя, старт был не с нуля, как у нас с матерью.
Я почувствовал, как Леночка сжала мою руку сильнее, до боли, до побеления костяшек, и ее ногти впились мне в кожу. Аркадий Ильич медленно, смакуя каждое движение, сунул руку в карман брюк и извлек оттуда связку ключей на массивном, безвкусно блестящем брелоке в виде золотого слитка.
– Здесь, друзья мои, – он поднял ключи над головой, и они звякнули, как колокольчики судьбы, отражая свет люстр. – Ключи от трехкомнатной квартиры в знаменитом "Доме на Набережной". С видом на Кремль. С ремонтом, который делали лучшие итальянские мастера, выписанные специально из Милана.
Зал ахнул так дружно и мощно, что пламя свечей на столах испуганно качнулось в сторону выхода, а тетка Зину едва не выронила кусок пирога изо рта. Аркадий Ильич наслаждался произведенным эффектом, его лицо лоснилось от самодовольства, он буквально купался в завистливых взглядах родственников и одобрительных кивках партнеров.
– Витя, подойди ко мне, – скомандовал он вдруг жестким тоном, не терпящим возражений, и поманил меня пальцем, унизанным перстнем.
Я нехотя встал, чувствуя себя дрессированной собачкой, и подошел к нему, ощущая спиной сотни взглядов. Тесть положил тяжелую руку мне на плечо и наклонился к моему уху, так, чтобы слышали только ближайшие столы.
– Бери, зятек. Это тебе не в общаге тараканов тапком давить, – прошипел он с гадкой ухмылкой, а затем громко, на весь зал добавил: – Живите, дети! Это вам. От отца. От широкой души! Но помни, Витя, кто тебе дал путевку в жизнь. Поклонись отцу-то, не переломишься.
Я стоял, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как горят уши, а рука с ключами, которые он мне всучил, стала свинцово тяжелой. Мне хотелось швырнуть эти ключи ему в лицо, в этот потный лоб, но я посмотрел на Лену. Она смотрела на меня с такой надеждой и мольбой, что я сдержался, криво кивнул и выдавил из себя жалкое "спасибо".
"Важные партнеры" одобрительно загудели, один даже поднял бокал с коньяком, салютуя щедрости Аркадия Ильича. Крики "Горько!" грянули с новой, удвоенной силой, заглушая мои попытки осознать происходящее и переварить унижение. Тесть уже принимал объятия, хлопал кого-то по плечу и сиял, как начищенный медный таз, забыв о нашем существовании.
Я вернулся на место и смотрел на ключи в своей ладони, не веря, просто физически не мог поверить, что этот человек, который еще вчера занимал у меня пять тысяч "до вторника" на бензин, способен на такой жест. Леночка плакала, уткнувшись мне в плечо, и шептала что-то сбивчивое про "папу", про "он все-таки любит", про то, что теперь все будет иначе.
Мы ехали домой в такси уже под утро, когда город, умытый поливальными машинами, только начинал просыпаться, серый, тихий и равнодушный к нашим страстям. В висках стучало, будто я заснул, прислонившись ухом к работающей турбине самолета, а в кармане брюк эти проклятые ключи жгли бедро.
– Вить, ты представляешь? – Леночка положила голову мне на колени, глядя снизу вверх счастливыми, пьяными глазами, в которых отражались мелькающие фонари. – Трешка. На набережной. Я там в детстве гуляла с мамой и мечтала хоть одним глазком заглянуть в те огромные окна.
– Представляю, Лен, – ответил я, гладя ее по растрепавшимся, пахнущим лаком волосам. – Только не укладывается у меня в голове, как он это потянул. Это же миллионы. Десятки, а то и сотни миллионов. Он же вечно жаловался на кассовые разрывы.
– Ну у него же проекты, – беспечно отмахнулась она, закрывая глаза. – Он говорил маме, что какая-то сделка века намечается с этими партнерами. Видимо, выгорело. Папа умеет, когда захочет.
Утром, едва продрав глаза и наскоро выпив кофе, который показался мне божественным нектаром после вчерашнего алкоголя, мы вызвали грузовое такси. Вещей у нас было немного – пара чемоданов с одеждой, коробки с любимыми книгами да свадебные подарки, которые мы решили разобрать уже на новом месте.
Легендарный "Дом на Набережной" встретил нас массивными воротами и суровой охраной в черной униформе. Таксист притормозил у шлагбаума, и к нам подошел охранник с каменным лицом, сверился с планшетом.
– Вороновы? – спросил он сухо, не глядя нам в глаза. – В пятый подъезд? Проезжайте. Вас записали в гостевой лист.
Я тогда не придал значения слову "гостевой", решив, что пока мы не оформили пропуск постоянных жильцов, так и должно быть. Мы выгрузились у подъезда, который встретил нас запахом дорогого табака и мраморной лестницей. Консьерж в ливрее, сидевший за высокой стойкой, окинул нас и наши потертые чемоданы взглядом, полным высокомерного презрения.
– Фамилия? – спросил он, лениво листая журнал.
– Вороновы, – гордо сказала Лена, поправляя прическу. – Мы в пятьдесят восьмую.
Консьерж провел пальцем по списку, хмыкнул и нажал кнопку, разблокировав дверь к лифтам.
– Проходите. Только по паркету чемоданы не волочить, колеса протрите, – бросил он нам в спину.
Мы поднялись на пятый этаж, лифт гудел бесшумно и плавно, словно космический корабль, доставляющий нас на другую, лучшую планету. Я вставил длинный ключ в замочную скважину, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Щелчок замка прозвучал в тишине подъезда как выстрел стартового пистолета, возвещающий начало новой эры.
Дверь открылась тяжело, бесшумно. Пахнуло чем-то цветочным, стерильным и абсолютно нежилым, как в музее или дорогом мебельном салоне. Мы зашли, боясь наследить, и замерли на пороге.
Паркет блестел, как зеркальная гладь озера, люстры свисали хрустальными водопадами, мебель была такой вычурной и белой, что на нее страшно было даже смотреть, не то что садиться в джинсах.
– Господи, Витя... – прошептала Лена, роняя сумочку на пол и прижимая ладони к щекам. – Это же дворец. Настоящий дворец. Неужели это наше?
Мы ходили по комнатам, как завороженные дикари, боясь прикоснуться к вещам, открывали массивные шкафы, заглядывали в ванную, где стояла джакузи размером с небольшой бассейн. На журнальном столике в гостиной я заметил заламинированный лист бумаги с заголовком "Правила проживания" и прайс-листом на бой посуды, а рядом – меню мини-бара.
– Странно, – пробормотал я, беря листок в руки. – Зачем здесь прайс? Как в отеле.
– Да брось ты, – Лена закружилась по комнате, раскинув руки. – Наверное, бывшие хозяева сдавали, а папа просто не успел убрать. Или клининговая служба забыла. Какая разница? Смотри, какой вид! Кремль как на ладони!
На столе также стояла ваза с фруктами и открытая бутылка шампанского во льду – видимо, тесть позаботился о романтических деталях. Мы разлили шампанское по бокалам, чокнулись, глядя в глаза друг другу, и поверили. Поверили в то, что чудеса случаются, что жизнь справедлива и что впереди нас ждет только счастье.
– Надо позвонить папе, – сказала Лена, делая глоток. – Сказать спасибо. Это... это просто невероятно.
Мы начали неспешно распаковывать вещи, раскладывая свои скромные пожитки на полках из красного дерева, где они смотрелись чужеродно и сиротливо, как дворняги на выставке пуделей. Часа через два, когда мы уже почти освоились и даже решились присесть на бежевый диван, в дверь позвонили.
Звонок был настойчивым, требовательным, резким, совсем не похожим на дружеский визит соседей. Я пошел открывать, думая, что это, возможно, консьерж принес какую-то почту или мы все-таки нашумели с чемоданами.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти, сухая, подтянутая, в строгом сером костюме. Ее лицо выражало профессиональную брезгливость, смешанную с усталостью. За ее спиной маячили две дюжие горничные с пылесосами и тележкой, уставленной бытовой химией.
– Расчетный час – двенадцать, – сказала женщина ледяным тоном, даже не поздоровавшись, и демонстративно посмотрела на часы на запястье. – У вас пятнадцать минут пересидки. Доплачивать будете или сдаете номер сейчас?
Я остолбенел, чувствуя, как холодный пот мгновенно начинает струиться по спине под рубашкой.
– Простите? – выдавил я, глупо улыбаясь. – Какой номер? Мы здесь живем. Это наша квартира. Собственность.
Женщина посмотрела на меня как на буйного умалишенного, потом достала планшет, провела по экрану пальцем с безупречным маникюром и развернула его ко мне.
– Молодой человек, не морочьте мне голову, – отрезала она металлическим голосом. – Апартаменты номер 58. Бронь на сутки через агентство "Элит-Рент". Заказчик – Воронов Аркадий Ильич. Оплата прошла, залог внесен. Выезд сегодня строго в двенадцать. Следующий клиент заезжает в четыре, нам нужно успеть сделать генеральную уборку.
Лена вышла в прихожую, услышав наш разговор, и замерла, прижимая к груди наш свадебный альбом, который она как раз собиралась положить на полку.
– Что происходит? – спросила она, голос ее задрожал, срываясь на визг. – Витя, кто эта женщина? Почему она здесь командует?
– Это администратор, – сказал я, чувствуя, как язык немеет и становится ватным, неповоротливым. – Лен, она говорит... она говорит, что квартира снята посуточно. Что это аренда.
– Что за бред сумасшедшего? – Лена шагнула вперед, ее лицо пошло красными пятнами гнева. – Папа подарил нам эту квартиру! Вчера! На свадьбе! При всех! У нас ключи! Вот они!
Она схватила со столика ключи с золотым слитком и сунула их под нос администратору. Женщина тяжело вздохнула, видимо, привыкшая к разного рода драмам и истерикам своих постояльцев.
– Девушка, мне абсолютно все равно, что вам там наобещали или подарили, – сказала она устало, отодвигая руку Лены. – Хоть Кремль, хоть Луну. Эта квартира сдается посуточно. Ваш папа оплатил пакет "Свадебный люкс" на одни сутки. С шампанским и фруктами. Время вышло. Освободите помещение немедленно, иначе я вызову охрану, и вас выведут под руки.
Мир вокруг меня качнулся, стены "дворца" поплыли, превращаясь в картонные декорации дешевого, пошлого спектакля.
– Подождите, – я схватился за косяк двери, чтобы не упасть. – Это какая-то чудовищная ошибка. Аркадий Ильич... он не мог так поступить. Это шутка?
– Мог, не мог – это к психоаналитику, – женщина сделала знак горничным, и те двинулись вперед, бесцеремонно входя в квартиру. – Горничные, приступайте. А вы – собирайтесь. И кстати, давайте проверим мини-бар.
Она прошла в гостиную, цокая каблуками по паркету, заглянула в вазу с фруктами и проверила бутылку.
– Шампанское входило в стоимость, а вот персик, – она указала на косточку, лежащую на блюдце, – персик из платного набора. С вас пятьсот рублей. В счет аренды не входит.
– Вы издеваетесь? – прошептала Лена, опускаясь на чемодан, который мы так и не успели убрать.
– Пятьсот рублей, – жестко повторила администратор, протягивая руку. – Или я вычитаю из залога, который вернется на карту плательщика, и тогда у вашего папы будут вопросы.
Я молча достал из кармана мятую пятисотку и положил ей в ладонь. Это было последней каплей унижения. Хуже пощечины. Я заплатил за персик в квартире, которую считал своей.
Мы собирались в гробовом молчании, под жужжание пылесосов и неодобрительное фырканье горничных. Мы запихивали вещи обратно в чемоданы как попало, комкая одежду, ломая ногти о замки. Стыд был таким плотным, липким и удушающим, что его можно было резать ножом.
Мы вышли из подъезда, таща за собой чемоданы, и оказались на улице, под ярким, безжалостным солнцем, которое освещало наше фиаско во всех деталях. Консьерж даже не посмотрел в нашу сторону.
Лена села на чемодан прямо посреди тротуара, закрыла лицо руками и затряслась в беззвучных рыданиях.
– Позвони ему, – сказал я, доставая телефон. Руки у меня тряслись от ярости. – Сейчас же позвони.
Она отрицательно замотала головой. Я набрал номер тестя сам, чувствуя, как внутри закипает черная, густая ненависть, вытесняя растерянность.
– Алло, сынок! – голос Аркадия Ильича в трубке был бодрым, веселым, ничем не омраченным. – Ну как вам гнездышко? Как первая брачная ночь в хоромах?
– Аркадий Ильич, – сказал я тихо, стараясь не орать на всю улицу, хотя хотелось выть. – Мы на улице. Нас выгнали. Квартира съемная. Посуточно. Вы понимаете, что мы сейчас стоим на асфальте с вещами?
В трубке повисла тишина, долгая, тягучая пауза, в которой я слышал шум ресторана на заднем плане – видимо, он продолжал праздновать с кем-то.
– Витя, ну что ты сразу так драматизируешь? – наконец проговорил он, и тон его изменился, стал заискивающим, скользким, как уж на сковородке. – Ну, возникла небольшая накладка с документами. Оформление затянулось. Росреестр, бюрократия, юристы, сам понимаешь. Решил пока так, чтобы праздник не портить молодым.
– Какой к черту Росреестр, Аркадий Ильич? – заорал я, не выдержав. – Администратор сказала, что аренда на сутки! Вы перед партнерами выпендриться хотели? Ключи эти, речь ваша пафосная, поклоны... Вы нас без жилья оставили! Мы бомжи!
– Не кипятись, – голос тестя стал жестким и холодным. – Партнеры – это важно. Это бизнес. От них зависит мое, и ваше, кстати, будущее. Сделка на мази. Они любят размах. Как только подпишем – куплю я вам квартиру. Не эту, конечно, эта слишком дорогая для вас, но хорошую. Поживите пока... ну, снимите что-нибудь попроще. Деньги же подарили гости, не пропадете.
Я посмотрел на Лену, которая сидела на чемодане, маленькая, раздавленная, уничтоженная собственным отцом, и понял, что ненавижу этого человека больше всего на свете. Не за то, что обманул с квартирой. А за то, что использовал нас, использовал искренние чувства дочери, ее радость, ее гордость за отца, как дешевый реквизит в своем балаганном шоу.
– Мы к вам не поедем, – сказал я ледяным тоном. – И денег ваших не надо. И помощи не надо. Только знайте, Аркадий Ильич: у вас больше нет дочери. И зятя нет. Забудьте этот номер.
Я нажал отбой, чувствуя, как пульсирует жилка на виске.
– Что он сказал? – подняла голову Лена. Тушь размазалась у нее под глазами черными, страшными потеками, превращая ее лицо в маску скорби.
– Сказал, что это была "накладка", – я сел рядом с ней на бордюр, плевать на грязные брюки. – Что ему нужно было впечатлить партнеров. Что купит потом. Когда-нибудь. Если сделка выгорит.
Лена горько, сухо усмехнулась, вытирая лицо тыльной стороной ладони.
– Он всегда так, – сказала она тихо, глядя на проезжающие мимо дорогие иномарки. – В детстве обещал велосипед, а приносил вырезанную из журнала картинку велосипеда и говорил: "Скоро купим, доча, визуализируй". Обещал на море, а мы ехали на дачу копать картошку, потому что "деньги в обороте". Я думала... я, дура, думала, хоть на свадьбу он не станет врать. Хоть раз в жизни.
Она замолчала, и в этом молчании с грохотом рушился целый мир – мир детских иллюзий, в котором папа был сильным, успешным и любящим героем.
– Куда мы теперь? – спросила она, и в голосе ее не было истерики, только безграничная, свинцовая усталость.
Жить нам было негде. Моя комната в общежитии, где я жил до свадьбы, была уже сдана комендантом другому парню – я же гордо съехал, я же "квартиру получил". К моим родителям в область ехать было стыдно, невозможно признаться в таком позоре, да и места там не было – тесная двушка на четверых, с братом-подростком и лежачей бабушкой.
– В гостиницу, – решил я. – В самую простую, дешевую. Переночуем, успокоимся, а завтра будем искать жилье. Деньги с конвертов есть, на первое время хватит.
Мы поймали такси, старую раздолбанную "Ладу", водитель которой, пожилой молчаливый мужчина, посмотрел на наши перекошенные лица и молча помог загрузить тяжелые чемоданы.
Вечером, сидя в номере с обшарпанными, выцветшими обоями и видом на кирпичную стену соседнего здания, мы считали подаренные деньги. Купюры шелестели в руках, но радости от них не было никакой. Это были не деньги на развитие, не на свадебное путешествие, не на красивую мебель. Это были деньги на выживание, на хлеб и аренду.
Вдруг телефон Лены звякнул – пришло сообщение.
– Это от мамы, – сказала она безжизненным голосом, глядя в экран. – Пишет... пишет, что папа взял кредит под залог их единственной квартиры, чтобы оплатить этот пафосный ресторан и аренду того "дворца". И что партнеры, которым он так старательно пускал пыль в глаза, сегодня разорвали с ним все отношения, узнав про его долги и про то, что квартира на самом деле не его.
Я откинулся на спинку скрипучей кровати и закрыл глаза. Картина сложилась окончательно, как пазл, в котором не хватало последних, самых уродливых деталей. Это был не просто обман. Это была катастрофа. Он поставил на кон всё: жилье жены, доверие дочери, нашу судьбу – ради одного мгновения триумфа, ради того, чтобы почувствовать себя королем вечеринки на пару часов.
– Мама плачет, – продолжала Лена, и голос ее снова задрожал. – Пишет, что коллекторы уже звонили. Витя, что нам делать?
Я встал и подошел к окну. Там, за мутным, грязным стеклом, жил своей жизнью огромный, равнодушный мегаполис. Во мне боролись два чувства: дикое желание сбежать, скрыться, вычеркнуть эту безумную семейку из своей жизни навсегда, и странная, злая жалость. Жалость не к тестю – его мне не было жаль ни капли, пусть хоть сгниет. Жалость к Лене, которая стала заложницей его эгоизма, и к ее матери.
– Лен, – я повернулся к ней. – Мы не будем платить его долги. Слышишь? Ни копейки. Пусть сам разбирается.
Она посмотрела на меня испуганно, глаза были полны слез.
– Но мама... Ее же выгонят на улицу. Банк заберет квартиру.
– Маму заберем, – сказал я твердо, сам удивляясь своей внезапной решимости. – Снимем двушку где-нибудь в спальном районе, подешевле, в самой заднице мира. Ты, я и твоя мама. А он... пусть сам выкручивается. Он взрослый мужик. Хватит его спасать.
Лена встала, подошла ко мне и уткнулась лбом в мою грудь. Она пахла уже не дорогими духами, а усталостью, потом и пылью московских улиц, но этот запах был мне сейчас роднее и дороже всего на свете.
– Ты правда не бросишь меня? – спросила она едва слышно. – С таким-то "шикарным приданым"?
Я обнял ее крепко, чувствуя, как напряжение последних безумных суток начинает отпускать, уступая место простой, ясной цели.
– Дура ты, Ленка, – сказал я ласково, целуя ее в макушку. – Приданое – это не квартира. И не папа твой сумасшедший. Приданое – это то, что мы с тобой сейчас здесь, вместе, в этой дыре, и до сих пор не поубивали друг друга.
На следующий день началась совсем другая жизнь. Без фанфар, без итальянской мебели и видов на Кремль. Мы нашли "убитую" двушку в Бибирево, на первом этаже панельной девятиэтажки. Обои там отходили от стен лохмотьями, обнажая бетон, а кран на кухне пел такие грустные песни по ночам, что хотелось выть вместе с ним.
Ленина мама, Анна Петровна, переехала к нам через неделю – тихая, посеревшая, постаревшая лет на десять за эти дни. С одним чемоданом, в котором лежали в основном фотографии и старая икона в окладе. Аркадий Ильич исчез. Телефон его был отключен, дома он не появлялся. Говорили, что он сбежал куда-то на юг, скрываясь от кредиторов, но никто точно не знал, да мы и не искали.
Мы спали на дешевом матрасе, брошенном прямо на пол, потому что старый хозяйский диван пах кошачьей мочой так немилосердно, что резало глаза. Я устроился на вторую работу – таксовать по ночам на арендованной машине, чтобы тянуть аренду, кормить троих человек и откладывать хоть копейку.
Каждую ночь я возил пьяных гуляк, уставших менеджеров и влюбленные парочки, слушал их разговоры, терпел хамство и считал километры. Глаза болели от света фар, спина ныла, но я знал, ради чего я это делаю.
Лена, моя нежная, хрупкая Лена, которая мечтала писать статьи об искусстве, пошла работать администратором в дешевый салон красоты в подвале соседнего дома.
Спустя три месяца я заметил, как изменились ее руки. У Лены, моей пианистки Лены, от дешевых моющих средств, которыми ей приходилось мыть полы и витрины (уборщицу хозяева сократили), кожа на руках стала сухой, красной, как пергамент. Вечерами она мазала их кремом "Детский" и тихо шипела от боли, когда крем попадал в трещинки, но утром снова шла улыбаться капризным клиенткам.
Было тяжело. Было так тяжело, беспросветно и серо, что иногда хотелось просто лечь лицом к стене и не вставать. Но однажды вечером мы сидели на нашей убогой кухне. Анна Петровна жарила котлеты, и запах жареного мяса и лука был таким густым, уютным и настоящим, что перекрывал все запахи бедности и кошачьей мочи.
Мы с Леной пили чай из разномастных кружек – одна была со сколотым краем, другая с дурацкой надписью "Босс", которую забыли прежние жильцы.
– Вить, – сказала вдруг Лена, намазывая черный хлеб маслом. – А знаешь, я даже рада.
– Чему? – я чуть не поперхнулся горячим чаем. – Что мы живем в этой дыре, спим на полу и считаем мелочь до зарплаты?
– Нет, – она серьезно посмотрела на меня, и я увидел в ее глазах сталь, которой раньше там не было. – Рада, что всё это вскрылось сразу. Представь, если бы мы прожили в той лжи год? Или два? Если бы мы верили, что мы особенные, что нам всё дано просто так, за красивые глаза? Мы бы стали такими же, как он. Пустыми. Зависимыми.
Я посмотрел на нее и увидел, как изменилось ее лицо. Исчезла та детская наивность, та мягкость, которая граничила с бесхребетностью. Появились новые, жесткие черточки у губ, взгляд стал тверже, глубже. Она стала взрослой. Мы оба повзрослели на целую жизнь за эти месяцы.
Я подошел к окну, чтобы закурить. На улице моросил мелкий, противный дождь. В свете фонаря у нашего подъезда я увидел знакомый черный внедорожник. Он стоял с выключенными фарами, словно хищник в засаде. Я узнал его. Это была машина Аркадия, чудом не отобранная банком, видимо, переписанная на кого-то левого.
– Я сейчас, – бросил я, хватая куртку.
– Куда ты? – встрепенулась Анна Петровна.
– В магазин. Сигареты кончились, – соврал я и выскочил из квартиры.
Я сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Вылетев из подъезда, я подбежал к машине. Стекло водительской двери медленно поползло вниз.
За рулем сидел Аркадий Ильич. Он выглядел ужасно: обрюзший, небритый, в несвежей рубашке. От былого лоска римского сенатора не осталось и следа. В салоне воняло застарелым табаком и перегаром.
Мы смотрели друг на друга молча несколько секунд. В его глазах я не увидел раскаяния, только страх и какую-то собачью тоску.
– Пришел? – хрипло спросил он.
– Уезжайте, – сказал я. – Анна Петровна вас не простит. Лена тоже.
Он криво ухмыльнулся, обнажив желтые зубы.
– Да знаю я. Не дурак. Я попрощаться заехал. Уезжаю я, Витька. Далеко. Там не найдут.
Он пошарил на соседнем сиденье и достал обычную картонную коробку из-под обуви, грубо перевязанную бечевкой.
– На, – он сунул коробку мне в руки через открытое окно. – Держи. За квартиру не вышло. Извини. Это всё, что смог наскрести. Остатки былой роскоши.
– Что это? – спросил я, чувствуя тяжесть коробки.
– Деньги. Возьми. Купите себе что-нибудь. Не ищите меня. И матери передай... хотя нет, ничего не передавай. Лучше пусть считает, что я сдох.
Он нажал на кнопку, стекло поползло вверх, отсекая его от меня. Двигатель взревел, и черный джип сорвался с места, обдав меня брызгами из лужи. Я смотрел ему вслед, пока красные габаритные огни не растворились в дождливой темноте.
Я вернулся в квартиру, поставил мокрую коробку на кухонный стол.
– Что это? – спросила Анна Петровна шепотом, прижимая руку к груди.
Я разрезал бечевку кухонным ножом. Внутри лежали деньги. Пачки разномастных купюр, перетянутые аптечными резинками. Пятитысячные, тысячные, даже сотенные, доллары, евро – все вперемешку. Мятые, грязные, пахнущие его табаком, потом и дорогой.
И записка. На клочке бумаги из блокнота, знакомым размашистым почерком: "Живите. Папа."
Лена взяла записку, пробежала глазами и брезгливо уронила ее на стол, словно это была дохлая мышь.
– Откупился, – сказала она глухо. – Опять откупился. Даже в такой момент не смог по-человечески.
– Сколько здесь? – спросила Анна Петровна, глядя на деньги с ужасом и затаенной надеждой.
Я вывалил содержимое на клеенку и начал считать. Мы считали молча, слышно было только шуршание бумаги и тиканье часов. Там было много. Очень много для нас нынешних. Но мало для "Дома на Набережной".
– Хватит, – сказал я наконец, откладывая последнюю пачку. – Хватит на убитую однушку где-нибудь в Мытищах или Королеве. Не дворец, конечно. Но без ипотеки. И стены будут наши.
– Возьмем? – спросил я, глядя на Лену прямо в глаза.
Она молчала долго, глядя, как остывают котлеты на тарелках. Потом подняла на меня глаза, и я увидел в них слезы, но это были слезы не жалости, а окончательного прощания с прошлым.
– Возьмем, – сказала она твердо. – Это не подарок. Это возврат долга. Он украл у нас свадьбу, украл у нас веру, мамину квартиру профукал. Пусть хоть крышу над головой вернет.
Я сгреб грязные купюры в охапку и сунул обратно в коробку. Они все еще пахли страхом Аркадия.
– Ставь чайник, Лен, – сказал я. – Будем искать объявления. Прямо сейчас.
Дождь за окном кончился, и в черном, мутном стекле отразилась наша кухня. Тесная, бедная, чужая. Но теперь мы точно знали, что отсюда нас никто не выгонит в двенадцать ноль-ноль. И что за каждый персик мы заплатим сами, своими деньгами.
Я взял Лену за руку. Ее ладонь была теплой и шершавой от работы, но я сжал ее крепко.
– Завтра поедем смотреть варианты, – сказал я.
– Поедем, – кивнула она.
Мы сидели на кухне до глубокой ночи. Мы не строили воздушных замков. Мы выбирали, где купить дешевый линолеум и какой краской закрасить стены нашей будущей, настоящей, маленькой крепости.
***
ОТ АВТОРА
Пока писала эту историю, все думала о том, как же страшно, когда человек живет исключительно напоказ, превращая даже счастье собственных детей в дешевый спектакль. Это был жестокий урок для героев, но мне кажется, что именно в тот момент, на грязной кухне с жареными котлетами, они стали по-настоящему богатыми – потому что научились ценить реальность, а не красивые фантики.
Если история вас зацепила, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Чтобы не пропустить новые жизненные повороты, обязательно подпишитесь на канал 📢
Публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать.
А еще больше рассказов о непростых семейных перипетиях вы найдете в рубрике "Трудные родственники".