Лифт в подъезде не работал уже третий день, словно вступив в молчаливый сговор с аномальной августовской жарой. Воздух в парадной стоял густой и неподвижный, пропитанный запахами чужих обедов, пылью и той особой, липкой духотой, которая проникает в поры и оседает на коже грязным налетом.
Марина, тяжело опираясь на перила, медленно поднимала свое отяжелевшее тело на третий этаж, чувствуя, как с каждым шагом в ушах нарастает глухой шум крови. Восьмой месяц беременности превратил привычный маршрут до квартиры в настоящее испытание на выносливость, а ноги, обутые в старые, растоптанные мокасины, отекли так сильно, что казались чужими. Она ощущала себя огромным, неповоротливым судном, которое с трудом маневрирует в узком фарватере лестничных пролетов, стараясь не задеть бортами облупленные стены.
В правой руке она судорожно сжимала шуршащий файл с выпиской из отделения патологии, где провела последние две бесконечные недели под капельницами и пристальным надзором врачей. Ей казалось, что этот лист бумаги – её пропуск обратно в нормальную жизнь, в тишину и покой собственной спальни, подальше от больничного запаха хлорки и тревожных разговоров соседок по палате. Она мечтала только об одном: добраться до прохладного душа, смыть с себя этот липкий пот и выпить огромную чашку чая с лимоном, сидя в своем любимом кресле.
Каждая ступенька давалась с боем, дыхание сбивалось на хрип, а ребенок внутри, видимо, возмущенный такой нагрузкой, толкался пятками под ребра, добавляя к общей усталости острые вспышки боли. Марина останавливалась на каждом межэтажном пролете, пережидая головокружение и уговаривая себя потерпеть еще немного, ведь до дома оставалось всего ничего.
Наконец, преодолев последний марш, она выбралась на свою лестничную площадку и замерла, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Взгляд, устремленный вперед, сначала расфокусировался от напряжения, а затем уперся в нагромождение предметов, которых здесь быть совершенно не должно. У их входной двери, обитой старым, но добротным коричневым дермантином, сиротливо жались друг к другу два чемодана.
Один был огромный, клетчатый, с которым они с Вадимом ездили в Турцию в "медовый год", а второй поменьше, потертый, с которым она когда-то приехала в этот город поступать в институт. Сверху на чемоданах, словно издевательская инсталляция, лежала небрежная стопка её одежды, перехваченная грубой бельевой веревкой, чтобы не рассыпалась. Марина несколько раз моргнула, надеясь, что это просто морок, вызванный перепадом давления или больничным стрессом, и сейчас картинка исчезнет.
Но вещи никуда не делись: они стояли с той обреченной покорностью предметов, выставленных за порог за ненадобностью, ожидая своей участи. Из стопки торчал рукав её любимого домашнего халата и край теплой кофты, которую она носила, когда отключали отопление. Это выглядело настолько дико и нереально, что Марина не сразу осознала смысл увиденного, продолжая хватать ртом горячий воздух подъезда.
Дверь в квартиру была приоткрыта, и из глубины коридора на лестничную клетку выплывал тяжелый, сладковатый запах духов "Шалимар", смешанный с едким душком кошачьего лотка, который явно давно не убирали. Марина медленно подошла к двери и толкнула её, чувствуя, как внутри живота все сжалось в тугой, болезненный ком, предчувствуя беду. Ребенок, словно уловив состояние матери, тревожно завозился и замер, ожидая развязки.
В дверном проеме, заслоняя собой привычный полумрак прихожей, возникла фигура Инессы Аркадьевны. Свекровь выглядела так, словно собралась на прием к губернатору, а не находилась в квартире сына в будний день: безупречная укладка пепельных волос, шелковый халат с вышитыми драконами и выражение лица трагической актрисы перед выходом на сцену. Её холодные, внимательные глаза скользнули по огромному животу Марины, задержались на её уставшем, отекшем лице без грамма косметики и остановились где-то на уровне переносицы, избегая прямого зрительного контакта.
– А, явилась, – произнесла Инесса Аркадьевна, и голос её прозвучал сухо и скрипуче, без малейшего намека на приветствие или радость. – Я думала, тебя там продержат до самых родов, врачи сейчас перестраховщики. Впрочем, так даже лучше, что ты пришла сейчас. Оперативнее решим вопрос.
Марина растерянно переводила взгляд со свекрови на чемоданы и обратно, пытаясь сложить в голове пазл, который никак не желал складываться. В висках стучала кровь, а руки начали мелко дрожать, отчего файл с выпиской издавал неприятный шуршащий звук.
– Инесса Аркадьевна, что это значит? – спросила она, кивнув в сторону вещей, и голос её предательски дрогнул, выдавая подступающую панику. – Почему мои чемоданы в подъезде? Где Вадим? Что вообще происходит?
Свекровь картинно вздохнула, поправила воротник халата и скрестила руки на груди, всем своим видом демонстрируя, что этот разговор ей крайне неприятен и утомителен. Она смотрела на невестку с брезгливой жалостью, словно на нашкодившего щенка, которого нужно выставить на улицу.
– Вадим на работе, где же ему еще быть, – отчеканила она, выделяя каждое слово. – Он деньги зарабатывает, ипотеку платит, пока кто-то бока в больницах отлеживает за государственный счет. А вещи твои там, где им и положено быть в сложившейся ситуации. У порога. Такси я тебе не вызывала, цены сейчас бешеные, да и телефон у тебя есть, сама справишься. Номер отца помнишь или продиктовать?
В глубине квартиры, в той самой комнате, которую они с Вадимом с такой любовью и трепетом готовили под детскую, выбирая обои с медвежатами и собирая кроватку, раздался грохот падающего предмета. Затем оттуда с громким, требовательным мяуканьем вылетел огромный, пушистый кот персиковой масти – любимец Инессы, которого звали Граф. Он пронесся по коридору, царапая когтями паркет, и скрылся на кухне.
– Тише, мой сладкий, тише, – проворковала Инесса Аркадьевна, мгновенно меняя тон на приторно-елейный, и обернулась вглубь квартиры. – Испугался, маленький. Стресс у животного, понимаешь ли. Переезд, новые запахи, чужая обстановка... Им нужно время привыкнуть.
– Какой переезд? – Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног, и судорожно вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть. – О чем вы говорите? Мы живем здесь. Это наша квартира, мы её в ипотеку взяли...
Свекровь издала короткий, сухой смешок, похожий на треск ломающейся ветки, и посмотрела на Марину с нескрываемым превосходством. Она сделала полшага вперед, вынуждая невестку отступить обратно на лестничную клетку.
– Ваша? Деточка, ты, видимо, от гормонов совсем связь с реальностью потеряла, – произнесла она жестко. – Эта квартира куплена на первый взнос, который дал мой сын. И, смею напомнить, с моей немалой помощью. Я продала дачу, родовое гнездо, чтобы вы тут устроились. Но обстоятельства изменились. Мое здоровье, знаешь ли, не железное.
Она наклонилась ближе, и запах тяжелых, сладких духов ударил Марине в нос, вызывая острый приступ тошноты. Глаза свекрови лихорадочно блестели, выдавая крайнюю степень возбуждения.
– У меня давление двести уже вторую неделю. Врачи говорят – предынсультное состояние, – начала она перечислять свои беды, явно наслаждаясь произведенным эффектом. – Я не могу одна в своей квартире, мне страшно по ночам, мне нужен уход. Я решила пожить здесь, чтобы Вадик мог за мной присматривать. А котов мне девать некуда, они мне как дети. Графу и Изольде нужен простор, в моей двушке им душно, а здесь, в детской... то есть, в этой комнате, прекрасная инсоляция. Солнечная сторона, котикам полезно греть старые косточки.
Марина смотрела на неё широко раскрытыми глазами, не веря, что этот сюрреализм происходит наяву, здесь и сейчас. Детская комната, где уже стояла собранная белая кроватка, где в комоде лежали выстиранные и выглаженные распашонки, где на полке ждал плюшевый заяц, подаренный мамой... Всё это теперь предназначалось для двух ожиревших, избалованных котов?
– Вы шутите? – прошептала Марина, чувствуя, как по спине течет холодный, липкий пот страха. – Вы хотите сказать, что я должна уехать, чтобы в детской жили ваши кошки? А как же ребенок? Вадим знает об этом?
– Вадим – хороший, заботливый сын, – уклончиво ответила свекровь, и в её взгляде мелькнуло торжество победителя. – Он понимает, что маме сейчас нужен покой и забота. А крики младенца, пеленки, этот вечный бардак, бессонные ночи... Нет, увольте. Я свое отнянчила, мне покой нужен, а не этот бедлам. Мне шестьдесят лет, я хочу пожить спокойно, пока жива. А ты молодая, справишься. Двум хозяйкам на одной кухне не ужиться, сама понимаешь. Поезжай к родителям, в Самару. Там воздух свежее, Волга, мама поможет. А Вадик... Вадик потом решит, что делать. Приедет, навестит. Алименты, опять же, никто не отменял.
Дверь перед носом Марины начала закрываться, отрезая её от дома, от планов, от будущего.
– Так что давай, милая, без сцен, – бросила Инесса Аркадьевна напоследок. – И не вздумай скандалить, мне волноваться нельзя.
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Марина осталась одна на лестничной площадке, в компании двух чемоданов и стопки белья. Тишина подъезда навалилась на неё, густая и тяжелая, нарушаемая лишь далеким, бубнящим звуком телевизора из квартиры этажом ниже.
Ноги больше не держали, колени подгибались, и Марина тяжело опустилась на большой клетчатый чемодан. Низ живота тянуло тупой, ноющей болью, каждое шевеление ребенка отдавалось прострелом в поясницу, а во рту стоял мерзкий металлический привкус страха и унижения. Она достала телефон, пальцы дрожали так сильно, что она трижды промахнулась по экрану, прежде чем нашла номер мужа.
Гудки шли долго, тягуче, каждый из них словно отсчитывал секунды рушащейся жизни. Наконец, трубку сняли.
– Да, Мариш? – голос Вадима звучал бодро, но как-то слишком поспешно, на фоне слышался производственный шум, гул голосов, работающая техника. – Ты уже выписалась? Прости, я совсем замотался, тут аврал, проверка на проверке.
– Вадим, – сказала она, стараясь говорить твердо, чтобы не разрыдаться прямо в трубку. – Я дома. То есть... я у нашей двери. Твоя мать... она выставила мои вещи в подъезд. Она говорит, что переехала к нам, что в детской будут жить её коты, а я должна уехать в Самару.
На том конце повисла пауза – не удивленная, а какая-то виноватая, трусливая, липкая пауза, которая ранила больнее любого крика. Слышно было, как Вадим тяжело вздохнул и, судя по звукам, вышел куда-то в коридор или курилку, где было потише.
– Мариш, послушай, – его голос стал тише, вкрадчивее, в нем появились заискивающие нотки. – Мама... она сейчас действительно в очень сложном состоянии. У неё давление скачет каждый день, она звонит мне по ночам, плачет, боится умереть. Эти кошки – её единственная радость. Она устроила мне такой скандал вчера, грозилась скорую вызывать, если я её не заберу. Я подумал... может, тебе и правда будет лучше пока у родителей? Ненадолго. Месяца на два-три. Пока она успокоится, подлечится. Тебе там помогут, мама твоя рядом будет...
Марина слушала его и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается с тонким, звенящим звуком. Этот мужчина, с которым она прожила четыре года, с которым планировала каждую деталь их будущей жизни, которого считала своей опорой, сейчас предлагал ей сбежать, чтобы не расстраивать его маму. Он знал. Он всё знал заранее и позволил этому случиться, даже не предупредив её.
– Ненадолго? – переспросила она, и голос её стал странно спокойным, ледяным, чужим. – Ты предлагаешь мне на восьмом месяце беременности трястись в поезде сутки до Самары с чемоданами? Ты предлагаешь мне рожать в чужом городе, без мужа, потому что твоей маме нужно поселить кошек в комнате твоего сына? Ты себя слышишь, Вадим?
– Ну зачем ты сразу утрируешь? – Вадим начал раздражаться, его обычная защитная реакция – нападение, когда нечего сказать по существу. – Это временно! Я же не могу её выгнать, она мать! Она старый человек! Она деньги дала на ремонт, в конце концов! Мариш, ну войди в положение, будь мудрее. Тебе самой там будет спокойнее, никто нервы мотать не будет. Я приеду, как только смогу, возьму отпуск...
– Не приезжай, – тихо сказала Марина.
В этот момент дверь соседней квартиры приоткрылась, и в щель высунулся любопытный, острый нос бабы Зины, местной сплетницы и бессменной хранительницы всех подъездных тайн. Старушка давно наблюдала за происходящим в глазок и теперь решила, что пора выходить на сцену.
– Чего сидишь, дочка? – проскрипела она, разглядывая чемоданы с нескрываемым, хищным интересом. – Али выгнали? Ой, горе-то какое. А я слышу – шумят с утра, двигают чего-то, грохочут. Думала, мебель новую завозят, а они, вишь, жизнь меняют.
Марина поспешно отвернулась, вытирая непрошеную слезу ладонью, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки достоинства перед соседкой.
– Все нормально, Зинаида Петровна. Такси жду, – соврала она, хотя понимала, что баба Зина прекрасно видит ситуацию насквозь.
– Ну-ну, – старуха покачала головой, обтянутой пестрым платком. – Инесса-то твоя с утра сама не своя бегала, командовала грузчиками. Кошаков своих в переносках таскала, как царей. Тьфу, прости Господи. Люди совсем с ума посходили. Родную кровь, дитё нерожденное на улицу, а зверей блохастых в койку. Стыдоба-то какая.
Дверь бабы Зины захлопнулась, но Марина знала, что та все еще стоит там, прижавшись ухом к холодной стали двери, жадно впитывая каждую деталь чужой беды, чтобы потом разнести новость по всему двору.
Нужно было что-то делать. Идти было некуда, вокзал пугал своей суетой и невозможностью сейчас сесть в поезд физически. Но тут дверь их квартиры снова распахнулась. Инесса Аркадьевна вышла на площадку, держа в руках черный пакет с мусором – видимо, там были остатки вещей Марины, которые она посчитала ненужным хламом. Она брезгливо, двумя пальцами, швырнула пакет поверх клетчатой сумки.
– Совсем забыла, – бросила она, не глядя на невестку, словно говорила с пустым местом. – Ключи оставь. Дубликатов я еще не делала, а менять замки – лишние расходы и грязь. Положи на коврик или в почтовый ящик кинь.
Это было уже слишком. Это переходило все границы человеческого понимания, превращаясь в какой-то абсурдный, жестокий фарс, где её просто стирали из жизни. Марина медленно, опираясь рукой о стену, поднялась с чемодана. В глазах потемнело, но страх вдруг исчез, уступив место холодной, пронзительной ярости – той самой древней силе, которая заставляет самку защищать свое логово любой ценой.
– Нет, – сказала она тихо, но так отчетливо, что эхо метнулось по бетонным пролетам.
Инесса Аркадьевна замерла, уже взявшись за ручку двери, и медленно, с недоумением обернулась. Её нарисованные брови поползли вверх.
– Что ты сказала? – переспросила она, будто ослышалась.
– Я сказала – нет, – повторила Марина, делая шаг к двери и толкая перед собой тяжелый чемодан. – Я никуда не пойду. И ключи я вам не отдам. Это дом моего ребенка. А ваши кошки могут жить хоть на люстре, но не в его комнате.
– Да как ты смеешь! – лицо свекрови пошло красными пятнами, маска светской дамы мгновенно слетела, обнажив злобную, вздорную натуру. – Ты здесь никто! Голодрана приехала! Я полицию вызову! Я скажу, что ты на меня напала, что ты угрожаешь больному человеку!
– Вызывайте, – Марина, не помня себя, с силой толкнула чемодан вперед. Он с грохотом врезался в дверной проем, заклинив металлическое полотно и не давая ему закрыться. – Вызывайте полицию. Пусть они посмотрят, как вы выгоняете беременную невестку с пропиской на улицу. Да, Инесса Аркадьевна, с пропиской. Вадим меня прописал, помните? Вы тогда еще скандал устроили, но он настоял.
Инесса взвизгнула и навалилась на дверь изнутри, пытаясь выпихнуть застрявший чемодан, но тяжелая кладь встала намертво. Марина, воспользовавшись моментом, навалилась плечом на дверь, чувствуя, как острая боль пронзает плечо.
– Убери чемодан! – кричала свекровь, теряя самообладание. – Ты мне дверь сломаешь! Я тебе пальцы переломаю! Убирайся вон!
– Я буду кричать, – выдохнула Марина ей в лицо через щель. – Я так закричу, что сбежится весь дом. Я расскажу всем, что вы сделали. Баба Зина уже знает, она все слышит. Завтра будет знать весь район, все ваши подруги из филармонии. Им будет очень интересно послушать, как интеллигентная Инесса Аркадьевна променяла внука на кошек.
Упоминание филармонии и общественного мнения попало в точку. Инесса Аркадьевна дорожила своей репутацией возвышенной натуры больше жизни. Она на секунду ослабила нажим, и Марина, собрав последние силы, протиснулась в прихожую, буквально ввалившись внутрь вместе с запахом подъезда.
Она стояла в коридоре, тяжело дыша, прижимая руку к ноющему животу. Свекровь отступила на шаг, её лицо исказилось от ненависти.
– Хорошо, – прошипела она, сужая глаза. – Хорошо, дрянь. Оставайся. Но не думай, что тебе здесь будет жизнь. Я тебе устрою такой ад, что ты сама сбежишь, роняя тапки. Ты пожалеешь, что вообще на свет родилась. Я тебя изведу.
В этот момент в кармане её халата зазвонил телефон. Мелодия была пафосная – "Полет валькирий", что в данной ситуации звучало особенно зловеще. Она выхватила трубку, глянула на экран и её лицо мгновенно преобразилось.
– Вадим! – закричала она в трубку, и в голосе появились слезливые, панические нотки. – Сынок! Она ворвалась! Она меня ударила! Она толкнула меня дверью! У меня сердце... Я сейчас умру, Вадик! Она сумасшедшая, она кидается на меня!
Марина поняла, что сейчас Вадим услышит только эту ложь. Ярость снова вскипела в ней. Она рванулась к свекрови, пытаясь дотянуться до телефона.
– Вадим, это неправда! – закричала она, стараясь перекричать причитания Инессы. – Вадим, послушай меня! Она врет!
Инесса Аркадьевна, увидев тянущуюся руку, с неожиданной для её возраста силой оттолкнула Марину.
– Не смей меня трогать! – визгнула она в трубку. – Слышишь, Вадик? Она меня бьет! Приезжай скорее, или ты найдешь мать мертвой!
Марина от толчка пошатнулась, ударилась плечом о вешалку, но устояла. Она поняла, что бороться за телефон бессмысленно – Вадим уже слышал крики, слышал борьбу, и теперь, что бы он ни думал, он просто обязан приехать.
Свекровь убежала на кухню, громко рыдая в трубку, а Марина, чувствуя невероятную, свинцовую усталость, побрела в спальню. Там, на их широкой кровати, валялись какие-то коробки, чехлы от одежды, пакеты – Инесса уже начала "осваивать" территорию, превращая спальню в склад.
Марина одним движением смахнула всё это на пол. Коробки с глухим стуком упали на паркет. Она легла на покрывало прямо в одежде, свернулась калачиком, обхватив руками живот, и закрыла глаза.
– Мы дома, малыш, – прошептала она, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. – Мы дома. Никто нас не выгонит. Пусть только попробуют.
Сквозь закрытую дверь доносился голос свекрови, которая продолжала жаловаться кому-то по телефону, расписывая "зверства" невестки. Время тянулось медленно, густо. Марина то проваливалась в липкую дремоту, то вздрагивала от резких звуков с улицы.
За окном начало темнеть. Жара немного спала, уступая место душному, предгрозовому вечеру. Небо затянуло свинцовыми тучами, где-то вдалеке глухо ворчал гром. Марина лежала и слушала, как тикают часы на стене, как шумит холодильник на кухне, как скребется в дверь спальни любопытный кот. Ей хотелось пить, во рту пересохло, но выходить на кухню, где сидела Инесса, было выше её сил.
Прошло около двух часов. В замке входной двери заскрежетал ключ. Хлопнула дверь, послышались торопливые, тяжелые шаги и сбитое дыхание.
– Мама? Марина? – голос Вадима дрожал от напряжения.
Марина открыла глаза, но не встала. У неё просто не было физических сил подняться. Она слышала, как Инесса Аркадьевна выбежала в коридор навстречу сыну.
– Вадик! Наконец-то! – запричитала она, захлебываясь слезами. – Посмотри на меня! У меня руки трясутся! Эта девка... она ненормальная! Она чуть не выбила дверь, она орала на весь подъезд! Ей в психушку надо, а не в роддом!
– Где она? – коротко и глухо спросил Вадим.
– В спальне! Забаррикадировалась! Лежит там, как королева, а я должна на кухне ютиться с корвалолом! Вадим, сделай что-нибудь! Мы так не договаривались! Я не могу жить с сумасшедшей! Пусть уезжает!
Дверь спальни распахнулась. На пороге стоял Вадим – взъерошенный, в расстегнутой на вороте рубашке, с темными пятнами пота подмышками. Он выглядел испуганным и растерянным, его взгляд метался по комнате, по разбросанным на полу коробкам, и наконец остановился на Марине.
Он увидел её бледное лицо, распухшие от слез глаза, огромный живот, который казался еще больше на фоне её хрупкой фигуры. За его спиной маячила Инесса, продолжая что-то шептать и заламывать руки.
– Мариш... – начал он неуверенно, делая шаг в комнату. – Ну зачем ты так? Зачем штурмом-то? Можно же было спокойно...
Марина медленно села на кровати, с трудом опустив ноги на пол. Она посмотрела на мужа долгим, тяжелым взглядом.
– Спокойно? – тихо спросила она. – Спокойно уйти на улицу? Спокойно отдать ключи и исчезнуть, чтобы твоя мама могла поселить здесь кошек?
– Да при чем тут кошки! – вмешалась Инесса, протискиваясь в комнату. – Вадим, скажи ей! Скажи, что я больна! Скажи, что мне нужен уход!
Вадим переводил взгляд с матери на жену, его лицо выражало мучительную борьбу. Он явно хотел, чтобы все это просто прекратилось, чтобы все помирились и исчезли проблемы.
– Мам, подожди, – он поднял руку, останавливая поток её слов. – Мариш, мама действительно плохо себя чувствует. Давай попробуем... ну, я не знаю... Может, мама пока в гостиной поживет? А ты успокоишься, мы все обсудим. Нельзя же так, с кулаками...
– С какими кулаками, Вадим? – Марина горько усмехнулась. – Ты веришь, что я её била? Посмотри на меня. Я шнурки завязать не могу сама.
– Она врет! – взвизгнула Инесса, чувствуя, что сын колеблется. – Она притворяется! Эта твоя Марина – хитрая, расчетливая дрянь! Она тебя специально пузом привязала! Я тебе говорила еще тогда – не женись, она тебе не пара! А теперь что? Она нас всех из дома выживет! Ей только квартира нужна!
Вадим поморщился, словно от зубной боли.
– Мама, прекрати, – попросил он устало. – Не надо про квартиру.
– Надо! – Инесса вошла в раж, её уже было не остановить. Она подошла ближе к кровати, брызгая слюной. – Ты посмотри на неё! Сидит, жертву из себя строит! Да зачем тебе этот ребенок сейчас? Она же тебя захомутала! Сдай её родителям, пусть там рожает, разведемся потом, найдем тебе нормальную девочку, из приличной семьи! А этот выродок нам тут не нужен, он нам всю жизнь испортит!
В комнате повисла звенящая тишина. Даже гром за окном, казалось, затих на секунду. Вадим замер, глядя на мать. Смысл её слов медленно доходил до его сознания, пробиваясь через пелену привычного подчинения и сыновьего долга.
Он медленно повернул голову к Марине. Она сидела неподвижно, обхватив живот руками, словно закрывая ребенка от этих ядовитых слов.
– Что ты сказала? – очень тихо спросил Вадим.
– Я сказала правду! – не унималась Инесса, не чувствуя перемены в атмосфере. – Нам не нужен этот ребенок здесь! Пусть убирается!
Вадим сделал глубокий вдох, его плечи распрямились, а лицо, обычно мягкое и уступчивое, вдруг окаменело. В глазах появилось что-то темное, жесткое, чего Марина никогда раньше не видела.
– Вон, – сказал он. Голос не был громким, но от него повеяло таким холодом, что Инесса осеклась на полуслове.
– Что? – она растерянно моргнула.
– Вон отсюда, – повторил Вадим, делая шаг к матери. Теперь он нависал над ней, и она вдруг показалась маленькой, злой старушонкой в нелепом халате с драконами. – Забирай своих котов, свои тряпки и уходи. Сейчас же.
– Вадик... – она попятилась, испуганно глядя на сына. – Ты что? Это же я... Мама... Я квартиру продала...
– Ты продала дачу, – жестко оборвал он её. – И эти деньги я тебе верну. Я кредит возьму, вторую работу найду, почку продам, но верну каждую копейку. А сейчас – уходи. В свою квартиру. У тебя есть ключи, она пустая стоит. Забирай Графа, Изольду и уходи.
– Ты выгоняешь мать? – в её голосе зазвучал настоящий, неподдельный ужас. Маска слетела окончательно. – Родную мать? Ради этой... ради неё? Вадик, я же не смогу там одна... Мне страшно, стены давят... Я просто хотела быть рядом!
В этот момент в её глазах мелькнуло что-то человеческое – страх одиночества, страх старости, который она так неумело маскировала злобой и контролем. Но Вадим уже переступил черту.
– Ты хотела выгнать мою жену и моего сына на улицу, – отчеканила он. – Ты назвала моего ребенка выродком. Я этого не прощу. Собирайся. Или я сам соберу твои вещи, и они полетят с лестницы гораздо быстрее, чем Маринины.
Инесса Аркадьевна замерла, глядя на сына так, будто видела перед собой незнакомца. Потом её лицо снова исказилось гримасой ненависти, губы задрожали, глаза налились слезами обиды.
– Будьте вы прокляты, – прошипела она, разворачиваясь. – Оба. Неблагодарные свиньи. Я для вас всё, а вы... Ноги моей здесь больше не будет. Знать вас не хочу.
Она вылетела из комнаты. Через минуту из коридора послышался грохот переносок, яростное шипение котов, которых грубо запихивали внутрь, хлопанье дверьми шкафов и громкое бормотание проклятий.
Вадим стоял посреди комнаты, опустив руки, словно из него разом выпустили весь воздух. Он не смотрел на Марину, он смотрел в темнеющее окно, где начиналась гроза. Его плечи подрагивали.
– Она не простит, – сказал он глухо, не оборачиваясь.
– Я знаю, – ответила Марина. Ей хотелось встать и обнять его, но сил не было. – Но и я бы не простила, если бы ты промолчал.
– Я не мог промолчать, – он повернулся к ней, и Марина увидела, что его лицо мокрое от слез. – Когда она сказала про ребенка... меня словно переключило. Я вдруг понял, что если сейчас не остановлю это, то я больше не отец. И не муж.
В прихожей громко хлопнула входная дверь. Стало тихо. Только в подъезде слышались удаляющиеся шаги и недовольный голос Инессы Аркадьевны, отчитывающей кого-то по телефону.
Вадим подошел к кровати и тяжело опустился на пол у ног Марины, положив голову ей на колени. Он плакал – не красиво, как в кино, а тяжело, с всхлипами, вздрагивая всем телом, выплескивая напряжение этого безумного дня и боль от разрыва с матерью.
Марина гладила его по жестким, мокрым от пота волосам, перебирала пряди пальцами. Она не чувствовала радости победы. Внутри была пустота и понимание, что их жизнь изменилась навсегда. Они отстояли свой дом, но цена оказалась высокой.
Так они сидели в полумраке, пока за окном бушевала стихия. Ливень барабанил по стеклам, заглушая шум большого города, отсекая их квартиру от остального мира. В воздухе больше не пахло "Шалимаром", он пах озоном и мокрым асфальтом.
– Надо занести чемоданы, – сказала Марина через какое-то время, когда Вадим немного успокоился. – Там мои вещи.
– Я занесу, – кивнул он, вытирая лицо рукавом рубашки. Глаза у него были красные, опухшие. – Я всё занесу. И замок сменим. Завтра же вызову мастера.
Он встал, тяжело опираясь на кровать, и посмотрел на неё – растерянно, виновато, будто впервые увидел в этой замученной женщине с отекшим лицом ту самую девчонку, которую когда-то полюбил.
– Ты есть хочешь? – спросил он, шмыгнув носом. – В холодильнике пусто, наверное. Мама говорила, что выбросила всё "вредное".
Марина слабо улыбнулась.
– Хочу, – призналась она. – Просто картошки. Жареной. И чая.
– Я сделаю, – сказал Вадим. – Сейчас всё сделаю.
Он вышел в коридор, и Марина услышала, как он втаскивает чемоданы обратно в квартиру. Колесики скрипели по паркету, возвращая вещи на свои места.
Через полчаса на кухне шкворчала сковородка. Вадим чистил картошку, неумело срезая слишком толстую кожуру, и руки у него все еще мелко дрожали. Марина сидела на стуле, положив руки на живот, и смотрела на него. Им предстоял долгий, трудный разговор, им нужно было учиться жить без оглядки на маму, учиться быть взрослыми по-настоящему. Это было страшно, но необходимо.
За окном дождь смывал пыль с улиц, а в квартире пахло жареной картошкой – простым, понятным запахом дома, который, несмотря ни на что, остался их крепостью. Чемоданы стояли в углу, неразобранные, но уже внутри. И это было самым главным.
***
ОТ АВТОРА
Пока писала этот рассказ, сама вся кипела от возмущения, ведь ситуация, к сожалению, совсем не редкая. Очень страшно, когда близкие люди вместо поддержки начинают разрушать твою жизнь, прикрываясь мнимой заботой или здоровьем. Но я искренне верю, что для каждого мужчины наступает момент истины, когда он должен решить, кто он в первую очередь – послушный сын или защитник своей собственной семьи.
Если вам понравилась история и вы переживали за героев, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Я очень не хочу, чтобы мы потеряли друг друга в бесконечном потоке интернета, поэтому обязательно подпишитесь на канал 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, у нас всегда будет что почитать и обсудить.
А если эта тема задела вас за живое, приглашаю прочитать и другие жизненные рассказы из рубрики "Трудные родственники".