— Мам, ну ты же не работаешь, тебе какая разница, вторник сегодня или суббота? Бери Пашку, мы побежали, у нас бронь горит!
Дверь захлопнулась раньше, чем Анна Сергеевна успела набрать воздуха для возмущения. Сквозняк шевельнул листки отрывного календаря в прихожей, а в наступившей тишине отчетливо звякнул ключ, который сын, Дмитрий, провернул в замке с той стороны. Сбежали. Снова.
Анна Сергеевна посмотрела на внука. Шестилетний Павлик стоял посреди коридора, стягивая кроссовок, не развязывая шнурков. В одной руке у него был планшет, в другой — надкусанный бублик, крошки от которого уже сыпались на свежевымытый коврик.
— Ба, я есть хочу. И мультики.
Вздох застрял где-то в горле, горький, как остывший чай, который так и остался стоять на кухне. А ведь она только-только настроилась. Суббота. Ее законная, священная суббота.
— Разувайся нормально, Павел, — строго сказала она, чувствуя, как начинает ныть поясница. День обещал быть бесконечным.
Дмитрий и Елена, её невестка, называли это «помощью семье». Анна Сергеевна называла это наглостью, но только про себя. Вслух она обычно говорила: «Конечно, привозите». Или молчала, как сегодня. Молодые были уверены, что бабушка — это такая нянька. Бесплатная, безотказная и всегда доступная. Они жили в ритме, который Анне Сергеевне казался безумным марафоном: вечные встречи, какие-то внезапные поездки за город, чтобы «подышать ресурсом». А ресурсом для воспитания собственного сына у них, видимо, служила бабушка.
День прошел как в тумане, пропитанном запахом разогретого супа и звуками истеричных мультяшных голосов. Павлик был мальчиком неплохим, но шумным, как стадо маленьких слонят. Он требовал внимания каждую секунду.
— Ба, смотри! Ба, включи! Ба, я разлил!
К вечеру, когда за окном сгустились сиреневые сумерки, Анна Сергеевна чувствовала себя выжатым лимоном. Нет, даже не лимоном — сухой шкуркой, которую забыли на столе. Давление скакнуло. Она сидела на кухне, машинально вытирая липкое пятно со стола, и ждала.
Они приехали в одиннадцатом часу. Ввалились шумные, пахнущие костром и шашлыком.
— Ой, Анна Сергеевна, вы нас спасли! — прощебетала Лена, даже не глядя на свекровь, а сразу в телефон. — Дим, вызывай такси, я устала ужасно.
— Пашка не баловался? — бросил сын, похлопывая себя по карманам.
— Баловался, — тихо сказала Анна Сергеевна. — Суп не ел. Разбил чашку. Синюю.
— Ну, это к счастью! — хохотнул Дима, уже обуваясь. — Ладно, мам, мы полетели. Завтра, может, заскочим, если выспимся.
И они ушли. Просто ушли, оставив после себя грязную посуду, разбросанные игрушки и ощущение, что об Анну Сергеевну только что вытерли ноги, даже не заметив этого.
В эту ночь она долго не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, где от света уличного фонаря дрожала тень ветки. Обида, которая копилась годами, вдруг трансформировалась в холодную, прозрачную ясность. Она вспомнила свою работу в библиотеке. Там был порядок. Там были правила. Если читатель не сдавал книгу вовремя — он платил штраф. Если шумел в читальном зале — его выставляли. Почему же в собственном доме она позволяет превращать свою жизнь в проходной двор?
«Они думают, я вечная, — подумала она, переворачиваясь на другой бок. Подушка была горячей. — Они думают, что у меня нет своих желаний, только потому, что мне шестьдесят пять».
К утру план созрел. Он был простым и жестким, как библиотечный формуляр.
В понедельник Анна Сергеевна достала из ящика стола плотный лист ватмана. Нашла черный маркер. Рука не дрожала. Она писала крупно, печатными буквами, чтобы было видно даже без очков. Это не было посланием обиженной матери. Это был устав. Манифест независимости.
Она перечитывала написанное и чувствовала странное, давно забытое удовольствие. Как будто наконец-то расставила все книги на полке по алфавиту после года хаоса.
Текст гласил:
«ПРАВИЛА ПОСЕЩЕНИЯ БАБУШКИ (АННЫ СЕРГЕЕВНЫ)
1. Визиты согласовываются строго заранее. Минимум за 48 часов до прибытия. Внеплановые вторжения рассматриваются как неуважение к частной жизни.
2. Режим работы: с 10:00 до 19:00. Ночевки — только в экстренных случаях (пожар, наводнение, инопланетное вторжение).
3. Питание внука обеспечивается родителями. Контейнеры привозить с собой. Я — не круглосуточная столовая.
4. В выходные дни (суббота, воскресенье) бабушка находится на заслуженном отдыхе. Прием посетителей закрыт.
5. Нарушение правил ведет к полному аннулированию абонемента на бабушкину заботу».
Она прикрепила лист скотчем к внешней стороне входной двери. Подумала и добавила еще кусочек скотча снизу, чтобы не сдуло сквозняком.
Неделя тянулась медленно. Анна Сергеевна занималась своими делами: сходила на рынок, купила отличной черешни, наконец-то разобрала шкаф, безжалостно выкинув старые пальто, которые хранила «на всякий случай». Она ждала пятницы. Она знала, что в пятницу начнется буря.
Звонок раздался в восемнадцать ноль-ноль. Пунктуальные. Анна Сергеевна глубоко вздохнула, поправила домашнее платье, взглянула на себя в зеркало — седые волосы аккуратно уложены, взгляд спокойный — и пошла открывать.
Она не распахнула дверь, как обычно. Она лишь приоткрыла её, оставив на цепочке. В щель было видно удивленное лицо Димы и макушку Павлика, который уже пытался протиснуться внутрь. Лены видно не было, она, видимо, ждала у лифта.
— Мам, ты чего закрылась? Открывай давай, мы торопимся, у нас билеты в кино на семь!
Анна Сергеевна стояла неподвижно.
— Здравствуй, Дима. Здравствуй, Павлик.
— Привет, ба! Пусти! — захныкал внук.
— Дима, — голос Анны Сергеевны звучал ровно, по-библиотечному тихо, но так, что перекрывал шум лифта. — Вы звонили мне два дня назад?
— Чего? — сын опешил, его брови поползли вверх. — Мам, ты шутишь? Какое звонили? Мы всегда так приезжаем. Пятница же!
— Вот именно. Пятница. У меня свои планы.
— Какие планы?! — тут уже подошла Лена, цокая каблуками. Она выглядела раздраженной. — Анна Сергеевна, давайте без концертов. Мы опаздываем. Заберите Пашу, еда у него в рюкзаке... ну, почти вся, там печенье.
Анна Сергеевна покачала головой.
— Читайте, — она кивнула на лист ватмана, висящий прямо перед их носами.
Дима прищурился. Лена фыркнула и подошла ближе. Они читали молча. Сначала Анна Сергеевна слышала только сопение сына. Потом Лена издала звук, похожий на лопнувший шарик.
— Это что? Прикол такой? — спросил Дима, поднимая глаза на мать. В его взгляде читалось полное непонимание. Как будто заговорил тостер.
— Это новые правила, сынок. Я устала. Я вас люблю, но себя я тоже уважаю. Заявки на визит не было. Сегодня у меня вечер чтения и ванна с солью. Извините.
— Мам, ты с ума сошла? — Дима начал закипать. — Куда мы Пашку денем? Сеанс через сорок минут!
— Это ваши проблемы, Дима. Вы родители. Решайте.
— Ладно! — Лена резко развернулась, схватив мужа за рукав. — Дим, поехали. Если маме принципы важнее внука, то пожалуйста! Найдем няню! Тоже мне, королева-мать!
Дима еще секунду смотрел на Анну Сергеевну. В его глазах была обида, смешанная с растерянностью маленького мальчика, которому не дали конфету.
— Ну ты даешь, мам... Не ожидал, — буркнул он.
Дверь закрылась. Сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица. Ноги дрожали. Ей хотелось открыть, крикнуть им вслед, вернуть, извиниться, взять Павлика, накормить его, включить мультики...
«Нет, — сказала она себе жестко. — Стой. Если сейчас откроешь — это конец. Они тебя сотрут в порошок».
Она медленно пошла на кухню. Налила воды дрожащей рукой. Выпила залпом. В квартире было тихо. Идеально тихо.
Выходные прошли странно. Анна Сергеевна то и дело поглядывала на телефон. Он молчал. Черный экран казался ей осуждающим глазом. «Может, я перегнула? — думала она, перелистывая страницы книги, смысл которых ускользал. — Они же молодые, им жить хочется. А я что? Мне уже ничего не надо».
Но потом она вспоминала прошлую субботу. Боль в спине. Ощущение использованности. И упрямо поджимала губы. Нет. Надо выдержать.
А на другом конце города разворачивалась своя драма.
Дима и Лена остались с сыном на выходные, которые привыкли считать своим законным временем свободы. Обычно будни пролетали по накатанной схеме «садик — работа — мультики — сон», и это было терпимо. Но суббота и воскресенье были их личным пространством, их глотком воздуха, который теперь перекрыли. Кино накрылось, встреча с друзьями отменилась.
— Ну ничего, — храбрился Дима в субботу утром, лениво потягиваясь и не выпуская смартфон из рук. — Просто побудем дома, в семейном кругу. Закажем пиццу, поваляемся. Сэкономим, кстати.
Но «поваляться» не вышло. К обеду стало ясно: то, что в будни скрывалось за садиком и усталостью, в выходные вылезло наружу в полном объеме. Павлик требовал экшена. У бабушки выходной — это всегда событие: парк, пирожки, настольные игры, чтение вслух. А дома родители хотели просто тупить в экраны.
Квартира быстро превратилась в поле битвы интересов.
— Пап, поиграли в прятки! Пап, ну пап! — ныл Павлик, дергая отца за футболку.
— Паш, ну дай кофе допить, а? — морщился Дима, пытаясь прочитать новости. — Иди порисуй.
— Я уже рисовал! Мне скучно! Баба Аня со мной всегда играет!
Лена, которая планировала полдня пролежать с маской на лице, вынуждена была встать к плите. Заморачиваться не хотелось, сварила макароны с сосисками. Павлик поковырял вилкой слипшееся тесто и отодвинул тарелку.
— Не буду. Это невкусно.
— В смысле невкусно? — вспыхнула Лена. Её раздражало не то, что сын не ест, а то, что вместо релакса она теперь должна уговаривать его поесть. — Нормальная еда. Ешь давай, я не нанималась тут меню составлять.
— У бабы Ани запеканка с вишней! — захныкал сын. — И суп с фрикадельками!
— Нет твоей бабы Ани! — рявкнул Дима, у которого от детского нытья уже гудела голова. Он захлопнул ноутбук, понимая, что поиграть в «танки» не удастся. — У неё санаторий!
— Хочу в санаторий! — заорал Павлик, сползая под стол.
К вечеру атмосфера в доме накалилась до предела. Родители злились не на ребенка, а на украденный отдых. Вместо того чтобы открыть бутылочку вина и включить сериал, они уже битый час пытались утрясти сына, который перевозбудился от безделья и родительского раздражения. В их глазах читалась одна и та же мысль: они совершенно забыли, что быть родителями в выходной — это не отдых, а вторая смена. Причем неоплачиваемая.
Прошла еще неделя. Анна Сергеевна держала оборону. Во вторник позвонил Дима, попытался прощупать почву:
— Мам, ну ты как там? Отошла? Может, привезем Пашку в среду? Нам в гости надо...
— Дим, сегодня вторник, — спокойно ответила Анна Сергеевна. — До среды меньше сорока восьми часов. Правило номер один. И, кстати, в среду я иду на выставку.
Она не шла на выставку. Она собиралась пересаживать фиалки. Но сыну знать об этом было необязательно.
— Понял, — буркнул Дима и повесил трубку.
Это было самое трудное — слышать обиду в голосе сына и не броситься утешать. Но Анна Сергеевна знала: уступит сейчас — всё вернется на круги своя. Только жесткость.
К воскресенью Анна Сергеевна уже почти смирилась с мыслью, что эта холодная война затянется надолго. Она ошиблась. Анна Сергеевна сидела в кресле с книгой. Было около пяти вечера. Дождь барабанил по стеклу, создавая уютный кокон отрешенности от мира. Она чувствовала себя немного одинокой, но это было гордое одиночество капитана на мостике.
Звонок телефона разорвал тишину. «Дмитрий».
Она выждала три гудка.
— Алло?
— Мам, привет. — Голос сына звучал иначе. Не требовательно, не небрежно. Скорее... осторожно? — У тебя есть планы на вечер?
— Смотря какие предложения, — уклончиво ответила она.
— Мы хотели заехать. Все вместе. Не надолго. Просто... поговорить. И чай попить. Можно?
— Павлика оставлять не будете? — уточнила она.
— Нет, мам. Честное слово. Мы с собой.
Анна Сергеевна улыбнулась, глядя на свои фиалки.
— Хорошо. Приезжайте. Я ставлю чайник.
Они появились через час. Не вламываясь, не шумя. Дима нажал на звонок коротко и деликатно.
Когда она открыла дверь, то увидела не привычную картину «сброс десанта», а семью. Дима держал в руках огромную белую коробку, перевязанную лентой. Лена — букет хризантем, тех самых, мелких, кустовых, которые так любила Анна Сергеевна. Павлик стоял смирно и держал маму за руку.
— Привет, мам, — Дима шагнул через порог, но как-то неуверенно, словно боясь, что сработает сигнализация. — Это тебе.
Он протянул коробку.
— Что это? — спросила Анна Сергеевна, хотя уже догадывалась по запаху.
— «Наполеон», — сказал Павлик торжественно. — Папа сказал, это взятка!
— Тсс! — шикнула на него Лена, краснея. — Не взятка, а знак примирения.
Анна Сергеевна приняла торт. Тяжелый. Настоящий, не из супермаркета, а из хорошей кондитерской.
— Проходите, — она отступила, приглашая их в свой мир, но теперь уже на правах хозяйки, а не обслуживающего персонала.
Чай пили на кухне. Сначала разговор клеился с трудом. Говорили о погоде, о пробках. Но напряжение потихоньку таяло под сладким вкусом слоеного крема и ароматом свежего чая с чабрецом.
— Мам, — начал Дима, отставляя пустую чашку. Он посмотрел на Лену, та едва заметно кивнула. — Ты извини нас. Мы, правда... ну, перегнули. Привыкли, что ты всегда тут, всегда готова. Думали, тебе в радость, а мы типа... ну, даем тебе смысл жизни, что ли.
— Глупые вы, — мягко улыбнулась Анна Сергеевна. — Смысл жизни у меня есть. Это я сама. А вы — это моя радость. Но радость должна быть дозированной, иначе это уже работа.
— Мы поняли, — подала голос Лена. Она крутила в руках чайную ложечку, глядя в стол. — Мы тут посчитали... и няню попробовали найти... В общем, Анна Сергеевна, ваши условия принимаются. И про звонки, и про еду.
— И про выходные, — твердо добавила Анна Сергеевна. — Суббота — мой день. Железно.
— И про выходные, — вздохнул Дима. — Будем учиться быть родителями по полной программе. Оказывается, Пашка тот еще фрукт, когда не слушается.
Павлик, перемазанный кремом, сидел тихо и рисовал пальцем узоры на клеенке. Он чувствовал, что взрослые решают что-то важное, и лучше не отсвечивать.
— Но, мам, — Дима посмотрел на неё с надеждой. — Иногда-то можно? Ну, если мы в театр? Или вот у Ленки день рождения скоро... За 48 часов, как положено! С заявлением в трех экземплярах!
Анна Сергеевна рассмеялась. Впервые за две недели ей было легко.
— Можно, сынок. Заявление можно устно. Главное — чтобы вы помнили: бабушка — это не камера хранения для ребенка. Бабушка — это праздник. И для него, и для меня.
Когда они уходили, Анна Сергеевна вышла проводить их до лифта.
— Пока, ба! — Павлик обнял её за ноги. — Я буду скучать!
— Я тоже, мой хороший. Приезжай в среду. Будем печь пирожки. Но только до семи вечера, мама тебя заберет.
Вернувшись в квартиру, Анна Сергеевна закрыла дверь. Прошлась по комнатам. Она выключила верхний свет, оставив только уютное свечение торшера в углу. Взяла с полки книгу, которую отложила еще днем. Села в кресло, накрыла ноги пледом. В квартире стояла благословенная тишина. Тишина, которую она отвоевала. Тишина, которая теперь принадлежала ей по праву, а не по остаточному принципу.
Она открыла книгу, поправила очки и погрузилась в чтение, зная, что завтра будет новый день. И этот день будет принадлежать ей.