Был обычный день. Серый. Ноябрьский. Я стояла на кухне, резала лук для супа, и даже не плакала — то ли привыкла, то ли слёзы кончились. А потом раздался звонок в дверь.
И всё…
Но давайте по порядку.
Тимур появился в моей жизни три года назад. Мне было сорок семь, ему — пятьдесят два. Познакомились на дне рождения у общих знакомых. Он смотрел на меня так... Ну, вы понимаете. Как будто я единственная женщина в комнате. Как будто весь мир сузился до меня одной.
Я тогда уже семь лет жила одна. После развода с Костей — тишина. Работа, дом, сериалы по вечерам. Кот Барсик. Всё.
А тут — Тимур. Высокий, с проседью на висках, с этими глубокими морщинками вокруг глаз, которые появляются у людей, много смеявшихся в жизни. Или много плакавших. Тогда я думала — первое.
— Вы замужем? — спросил он прямо. Без прелюдий.
— Нет.
— Это хорошо.
И улыбнулся. А, как он улыбался...
Через полгода мы уже жили вместе. В моей двушке. Которую мне оставила бабушка. Единственное, что у меня было по-настоящему своё.
Про сына его я знала с самого начала. Артём. Тридцать лет, неудачный бизнес, развод, долги. Тимур рассказывал об этом с такой болью в голосе, что я сразу прониклась.
— Понимаешь, Лен — говорил он, глядя в окно, — я его упустил. Работал много, не замечал. А теперь... Теперь он тонет, а я не знаю, как спасти.
Я кивала. Гладила его по руке. Что я могла сказать? У меня-то детей не было. Не сложилось.
Артём приезжал редко. Здоровался сухо, смотрел куда-то сквозь меня. Я старалась. Готовила его любимые котлеты, рецепт которых дал мне Тимур. Улыбалась. Пыталась разговаривать.
— Как дела?
— Нормально.
— Может, чаю?
— Не, мне пора.
И уходил. А Тимур потом сидел на кухне, и я видела — переживает. Сильно.
Первый раз про деньги зашёл разговор через год после нашего знакомства.
— Лена — Тимур сел напротив меня, взял за руки, — мне нужно с тобой поговорить. Это важно.
Сердце ёкнуло. Уходит? Разлюбил? Что?
— Артёму нужны деньги. Срочно. Там... коллекторы. Ты понимаешь, что это такое.
Понимала. Ещё как понимала. У соседки моей, Нины с пятого этажа, внук так влетел. До сих пор прячется.
— Сколько?
— Триста тысяч.
Я выдохнула. Триста — это много. Но не смертельно. У меня было отложено четыреста — на чёрный день.
— Хорошо — сказала я.
— Правда? — он так посмотрел на меня, с такой благодарностью, что я поняла — всё правильно делаю.
Мы же семья. Пусть и без штампа. Его проблемы — мои проблемы. Так ведь должно быть?
Деньги ушли. Артём даже заехал поблагодарить. Впервые посмотрел мне в глаза.
— Спасибо, Елена Сергеевна. Я верну. Обязательно.
— Конечно — улыбнулась я.
И не вернул.
Через четыре месяца — новый разговор. Новая сумма. Пятьсот тысяч.
— Тимур, у меня нет таких денег.
— Я знаю. Но можно взять кредит. Под квартиру.
Под квартиру. Под бабушкину квартиру. Единственное, что у меня есть.
— Я... — начала я.
— Лена, они убьют его. Ты понимаешь? Убьют. Это не шутки. Это не кино. Это — реальность.
Он плакал. Тимур. Мой сильный, уверенный Тимур — плакал. Я никогда раньше не видела, чтобы мужчина так плакал.
И я согласилась.
Кредит оформили на меня. Под залог квартиры. Пятьсот тысяч — на пять лет. Ежемесячный платёж — двенадцать тысяч. Моя зарплата бухгалтера — тридцать пять. Минус коммуналка, минус еда, минус лекарства от давления...
Но Тимур же обещал помогать. Мы же вместе.
Деньги передали Артёму. Он снова заехал, снова благодарил. На этот раз даже обнял меня. Коротко. Неловко. Но всё же.
— Я найду работу — сказал он. — Нормальную. Всё отдам.
Я кивала.
Не нашёл. Не отдал.
А потом Тимур потерял работу. Сокращение. Возраст. Кризис. Найти новую в пятьдесят пять оказалось невозможно.
— Временно — говорил он. — Я что-нибудь найду. Скоро.
Скоро растянулось на восемь месяцев.
Я платила за всё. Кредит, коммуналка, еда. Откладывать перестала. Потом продала серёжки, которые подарила мама на совершеннолетие. Потом — бабушкино кольцо.
И молчала. Любила же.
Всё изменилось в тот четверг.
Тимур уехал к Артёму — помочь с переездом на новую съёмную квартиру. Я осталась одна. Резала лук. Думала о том, что завтра нужно заплатить за кредит, а денег осталось только на неделю.
Звонок в дверь.
На пороге стояли двое. Крепкие. Молодые. В чёрных куртках.
— Елена Сергеевна?
— Да...
— Мы по поводу долга Артёма Тимуровича.
Сердце остановилось. Потом забилось — бешено, неровно.
— Какого долга? Мы же... Мы же выплатили. Всё выплатили.
Они переглянулись. Один — повыше, со шрамом на брови — усмехнулся.
— Вы выплатили старый долг. А новый — полтора миллиона. И квартира эта, — он постучал костяшками по дверному косяку, — теперь наша. Артём заложил её три месяца назад. По генеральной доверенности.
По генеральной...
Комната поплыла. Стены сдвинулись. Я схватилась за дверь, чтобы не упасть.
— Какой доверенности? Я ничего не подписывала!
— Ну, значит, подписали и забыли — второй, пониже, пожал плечами. — Бывает. У нас всё законно. Документы в порядке. В общем, так. У вас месяц на выселение. Потом... — он не договорил. Не нужно было.
И ушли.
Я стояла в прихожей. Минуту. Пять. Десять. Не могла пошевелиться.
Потом достала телефон. От волнения набрать номер получилось только с третьего раза.
— Тимур...
— Да, Лен, что случилось?
— Тимур, тут приходили люди. Они сказали... Они сказали, что Артём заложил мою квартиру. По доверенности. Какой доверенности, Тимур? Я ничего не подписывала!
Тишина. Долгая.
— Тимур?!
— Лена... — он вздохнул. Тяжело. Устало. — Помнишь, полгода назад я просил тебя подписать бумаги на поручительство по Артёму?
Помнила. Какие-то документы. Много листов. Я тогда торопилась на работу, подписала не глядя. Он же сказал — формальность.
— Там была доверенность. На квартиру.
Я сползла по стене на пол. Барсик подошёл, потёрся о колени.
— Ты... знал?
Снова молчание. И в этом молчании — весь ответ.
— Артём сказал, что вернёт деньги раньше, чем ты узнаешь. Что это временно. Что...
— Ты знал.
Не вопрос. Констатация.
— Лена, я не думал, что так выйдет. Я же люблю тебя. Я...
Я нажала отбой.
Ночь. Сижу на кухне. Свет не включаю. Барсик мурлычет на коленях.
У меня есть месяц. Тридцать дней. И нет ничего — ни денег, ни жилья, ни человека, которому можно доверять.
Только фотография мамы на холодильнике. Только тишина. И мысль — одна, острая, как лезвие:
Я должна бороться.
Потому что сдаваться — это не про меня. Не про бабушку, которая войну пережила. Не про маму, которая меня одна поднимала.
Утром я поеду к юристу. Узнаю, как оспорить эту чёртову доверенность. Подам заявление в полицию. Найду тех, кто может помочь.
Но это — утром.
Рассвет пришёл серый, промозглый. Я так и просидела на кухне всю ночь — не спала, не плакала.
Просто смотрела, как темнота за окном медленно сереет, как загораются окна в доме напротив, как выходит дворник с метлой.
Обычное утро. Для всех — обычное.
Телефон разрывался. Тимур. Куча пропущенных звонков. Сообщения — одно за другим:
«Лена, возьми трубку» «Я всё объясню» «Это не то, что ты думаешь» «Я люблю тебя»
Любит. Надо же.
Я выключила телефон.
В девять утра я уже сидела в юридической консультации. Бесплатной — при районной администрации. Денег на платного адвоката у меня не было.
Юрист — молодая женщина с усталыми глазами — долго листала документы, которые я принесла. Кредитный договор. Выписку из Росреестра. Справку о прописке.
— Так — сказала она наконец. — Елена Сергеевна, ситуация сложная, но не безнадёжная.
— Правда?
— Смотрите. Генеральная доверенность — это серьёзный документ. Но если вы докажете, что подписали её под влиянием обмана, не понимая сути...
Я слушала. Записывала. Руки уже не дрожали — некогда дрожать.
— Вам нужно подать иск о признании доверенности недействительной. И параллельно — заявление в полицию. На мошенничество.
— На Артёма?
— И на Артёма, и на тех, кто оформлял залог. Там наверняка нарушения — залог квартиры по доверенности требует нотариального согласия собственника. Личного. Вы его давали?
— Нет.
— Вот. Это уже зацепка.
Она протянула мне список документов, которые нужно собрать. Длинный. Но — конкретный.
Впервые за сутки я почувствовала что-то похожее на надежду.
Из консультации я вышла другим человеком. Нет, не так. Вышла собой. Настоящей. Той, которую где-то потеряла за эти три года — в желании угодить, в страхе остаться одной, в вере, что любовь требует жертв.
Требует. Но не таких.
На улице — холодно. Ветер в лицо. Хорошо. Отрезвляет.
Достала телефон. Включила. Опять пропущенные от Тимура. Один — от Нины с пятого этажа.
Нине перезвонила.
— Лен, ты где? Тут твой... этот... приходил. Два раза. Стоял под дверью, звонил. Я сказала — не знаю, где ты.
— Спасибо, Нин.
— Лен, ты в порядке?
Долгая пауза.
— Буду в порядке.
Домой я вернулась к вечеру. Поднялась на лифте. Зашла в квартиру. У двери уже никого не было. Обошла всю квартиру — медленно, касаясь стен, мебели, занавесок. Бабушкин сервант с хрустальными рюмками. Мамино зеркало в коридоре. Мои книги. Мой Барсик. Моё. Никому не отдам.
Тимур сидел на лестнице. Поднялся, когда услышал, как я пришла. Позвонил. Я открыла... Глаза красные — не спал, видно.
— Лена...
— Уходи.
— Дай мне объяснить.
— Нечего объяснять. Ты знал. Ты помог своему сыну украсть мою квартиру. Мою жизнь. Всё, что у меня было.
— Я не думал, что так выйдет! Артём обещал...
— Артём. — Я усмехнулась. — Артём, который ни дня не работал. Который врал тебе, а ты врал мне. Цепочка вранья. Красиво.
Он шагнул ко мне. Я отступила.
— Не подходи.
— Лена, я люблю тебя. Правда люблю. Я исправлю всё. Поговорю с Артёмом, с этими людьми...
— С какими людьми, Тимур? С теми, которые пришли меня выселять? Ты с ними поговоришь? — Я почти смеялась. Истерически, зло. — Ты за три года ни одной проблемы не решил. Ни одной. Только создавал. А решала — я. Платила — я. Верила — я. Дура.
Он молчал. Опустил голову.
— Забери свои вещи. Сегодня.
— Лена...
— Сейчас же...
Следующие три недели я не жила — воевала.
Иск в суд. Заявление в полицию. Запросы в Росреестр, в нотариальную палату. Звонки, документы, очереди.
Выяснилось: нотариус, который заверял залоговый договор, допустил нарушение. Не проверил подлинность моего согласия. Не вызвал меня лично. Подпись на согласии — поддельная.
Подделал Артём. Или кто-то по его просьбе.
— Это уголовное дело — сказала следователь, молодая, резкая. — Мошенничество в особо крупном размере. Подделка документов. Ему светит срок.
Я должна была почувствовать... что? Удовлетворение? Радость?
Не почувствовала. Только усталость. Бесконечную.
Артёма задержали через неделю. Он пытался уехать из города — не успел.
Тимур позвонил в тот же день. Я взяла трубку — сама не знаю зачем.
— Лена, умоляю. Забери заявление. Он же сядет. Мой сын сядет!
— Твой сын чуть не оставил меня на улице. В пятьдесят лет. Без денег, без жилья, без ничего.
— Он не хотел!
— А я не хотела быть обманутой. Не хотела терять всё, что имела. Не хотела узнать, что человек, которому доверяла — соучастник.
— Я не соучастник!
— Правда? А кто подсунул мне бумаги? Кто сказал — подпиши, это формальность? Кто молчал, когда знал?
Тишина.
— Ты соучастник, Тимур. Может, не по закону. Но по совести — соучастник.
И повесила трубку.
Суд состоялся в марте.
Залоговый договор признали недействительным. Нотариуса лишили лицензии. Те люди в чёрных куртках, как выяснилось, были мелкими посредниками — настоящие кредиторы даже не знали о схеме Артёма. На самого Артёма было открыто ещё несколько дел. Так что расследование по нему будет продолжено...
Квартира осталась моей. Моя.
Я стояла в зале суда, держала в руках решение, и не верила. Не верила, что всё закончилось. Что я победила.
— Поздравляю — сказала адвокат. Та самая, из бесплатной консультации. Она вела моё дело до конца. Бесплатно. Сказала — из принципа.
— Спасибо Вам — большое спасибо.
— Вы сами справились. Я только помогла с бумагами.
Вечером я сидела на кухне. Пила чай из бабушкиной чашки. Барсик мурлыкал на коленях.
Тихо. Пусто. Никого.
Раньше эта пустота пугала. Гнала в чужие руки, в чужие жизни, в чужие проблемы. Заставляла терпеть, прощать, закрывать глаза. Теперь — нет. Теперь эта пустота — моя. Честная. Чистая.
И в ней — я. Одна. Но — в своей квартире.
Через месяц позвонила подруга. Та самая, на чьём дне рождения я познакомилась с Тимуром.
— Лен, слышала про всё. Как ты?
— Живу.
— Прости меня. Это же я вас познакомила.
— Ты не виновата…
Помолчали. Попрощались.
В июне я гуляла по набережной. Одна.
Ходила по брусчатке, смотрела на воду, ела мороженое.
И встретила мужчину. Не молодого, не красивого — обычного. Он спросил дорогу к музею. Я показала. Разговорились.
Он ничего не обещал. Не смотрел глубоким взглядом. Не говорил красивых слов.
Просто — разговаривали. Два взрослых человека. Честно.
И это было... хорошо.
Знаете, что я поняла за этот год?
Любовь — это не жертва. Не спасение. Не растворение в чужих проблемах.
Любовь — это когда тебя не обманывают. Не используют. Не подсовывают бумаги «на подпись». Просто — не обманывают. Так мало. И так много.
Бабушкина квартира осталась моей. Барсик всё ещё мурлычет по вечерам. Мама смотрит с фотографии на холодильнике.
А я — живу. По-настоящему.
Впервые за долгое время.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍