ГЛАВА 7
Танец двух одиночеств
Слабость Алекса медленно отступала, уступая место мышечной боли от непривычной работы и настырному любопытству. Катя, привыкшая к тишине, теперь постоянно слышала его шаги, его вопросы, его попытки что-то сделать. Сначала это раздражало — как присутствие большого, неуклюжего щенка, который вечно путается под ногами. Но постепенно она начала привыкать.
Он оказался способным учеником. Его руки, привыкшие к канатам и сетям, быстро научились плести прочные веревки из лиан. Он придумал, как улучшить ее примитивный гарпун, привязав к острому концу зазубренный обломок кости, найденный на пляже.
— Для рыбы, — объяснил он, с гордостью демонстрируя свое изобретение. — Чтоб не сорвалась.
И это сработало. Впервые за долгое время Катя съела рыбу, которую не пришлось долго и с риском вылавливать из воды. Это была маленькая победа, и они разделили ее молчаливой улыбкой над тлеющими углями костра.
Он начал исследовать остров вместе с ней. Вернее, она стала его гидом по своему королевству. Показывала ему поляну с орхидеями, куда она иногда приходила, чтобы просто посидеть и почувствовать себя нормальной девушкой, любующейся цветами. Привела его к обзорной точке на скале, откуда открывался вид на весь остров — изумрудный, обрамленный бирюзовым океаном.
— Красиво, — тихо сказал он, глядя на бескрайнюю водную гладь. Потом перевел взгляд на нее. — И страшно.
Она кивнула. Он понимал. Он чувствовал то же, что и она — величественное безразличие этого места.
Их общение все еще напоминало пантомиму, перемежающуюся простыми фразами, но неловкость постепенно таяла. Однажды, когда Алекс пытался влезть на кокосовую пальму и потерпел неудачу, с грохотом съехав вниз, Катя не выдержала и рассмеялась. Это был звонкий, настоящий смех, которого она не слышала от себя самой, наверное, с той самой вечеринки на «Афродите».
Алекс, поначалу смущенный, через секунду тоже засмеялся, потирая ушибленный бок.
— Не так-то это просто, твоя работа! — проворчал он, но в его глазах искрилось веселье.
В тот вечер они ели кокосы, которые она все-таки достала, сидя у костра. И между ними возникло новое, необъяснимое чувство — легкость.
Но ночи по-прежнему принадлежали теням. Катя проснулась от его крика. Резкого, полного ужаса. Она метнулась к его ложу из листьев. Он метался, его лицо было искажено страданием, на лбу выступил холодный пот.
— Отец! Держись! Волна! — выкрикивал он, захлебываясь.
Она знала эти кошмары. Они были и ее кошмарами.
— Алекс, — тихо позвала она, осторожно касаясь его плеча. — Алекс, проснись. Это сон.
Он схватил ее руку с такой силой, что ей стало больно. Его глаза широко распахнулись, но он не видел ее, он все еще был там, в холодной воде, среди обломков.
— Всех... всех забрало... — прошептал он, и его взгляд наполнился такой бездонной болью, что у Кати сжалось сердце.
— Я знаю, — прошептала она в ответ, не пытаясь высвободить руку. — Я знаю.
Он медленно пришел в себя, его дыхание выровнялось. Он отпустил ее руку, смущенно отвел взгляд.
— Прости...
— Не извиняйся, — быстро сказала Катя. — У меня тоже бывает.
Они сидели в темноте, и тишина между ними была уже не неловкой, а полной понимания. Двое сирот, приютивших друг друга в штормовую ночь.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Что не дала... утонуть тогда. И сейчас.
Катя ничего не ответила. Она просто сидела рядом, слушая, как его дыхание становится ровным, и понимала, что стена, которую она так долго выстраивала вокруг себя, чтобы выжить, дала трещину. И сквозь эту трещину пробивался теплый, пугающий свет.
ГЛАВА 8
Прикосновение
Солнце стояло в зените, заливая остров ослепительным, почти белым светом. Воздух звенел от стрекотуньи цикад и был густым, как мед. Они работали вместе — Катя показывала Алексу, как плести корзину из гибких побегов. Его пальцы, уже привыкшие к грубым канатам, с удивительной нежностью старались повторить ее движения.
— Вот так, — ее голос был тихим, деловым. Она сидела рядом, их плечи почти соприкасались. — Пропускаешь под двумя, затем над одним...
Он сосредоточенно хмурился, и Катя невольно следила за тем, как тень от его длинных ресниц ложится на скулы. За год одиночества она отвыкла от простой человеческой близости. А теперь его присутствие ощущалось каждой клеткой — тепло его кожи, запах морской соли и дыма, смешавшийся с ее собственным.
Внезапно он порезал палец об острый край прута. Он ахнул и отдернул руку. Капля крови, алая и живая, выступила на подушечке пальца.
— Ничего, пустяк, — пробормотал он, стараясь скрыть досаду.
Но Катя уже действовала на автомате. Она взяла его руку — крупную, сильную, покрытую свежими царапинами и старыми мозолями. Ее движения были уверенными, но в них не было прежней чисто утилитарной деловитости, как когда она перевязывала его раны. Теперь в них была трепетная осторожность.
— Подожди, — она достала небольшой кувшинчик с водой, чтобы промыть ранку. Потом сорвала несколько листьев с знакомым ей растением, обладающим кровоостанавливающими свойствами. — Это поможет.
Она размяла листья в пальцах, и терпкий, травянистый аромат заполнил пространство между ними. Осторожно, кончиками пальцев, она приложила зеленую кашицу к порезу. Ее прикосновение было легким, как дуновение ветерка, но от него по телу Алекса пробежала дрожь. Он не отводил взгляда от ее склоненной головы, от выгоревших на солнце волос, от сосредоточенного изгиба бровей.
Катя чувствовала его взгляд на себе. Жаркий воздух вдруг стал густым и тягучим. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. В его темных, почти черных глазах не было ни боли, ни досады. В них было другое. Что-то теплое, вопрошающее, от чего у нее перехватило дыхание.
Она не отпускала его руку. Ее пальцы все еще лежали на его ладони, и это простое прикосновение вдруг стало самым важным, что происходило в мире. Оно было громче, чем шум прибоя, и ярче, чем слепящее солнце.
— Катя... — его голос прозвучал тихо, хрипло. Он был всего лишь шепотом, но он сжег последние остатки дистанции между ними.
Она не ответила. Она не могла. Она только смотрела на него, чувствуя, как стены ее одиночества, выстроенные за долгие месяцы, рушатся в одно мгновение. Рушатся под натиском этого простого, человеческого тепла.
Он медленно, давая ей время отстраниться, поднес свою другую руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были грубыми, но невероятно нежными. Они провели по ее коже, смывая невидимую пыль одиночества, касаясь шрама от ос, исследуя линию скулы.
Она замерла, позволив ему это. Ее веки непроизвольно сомкнулись, и она прижалась щекой к его ладони, как к единственному источнику тепла в ледяном мире. Это было прикосновение, которого она не осознавала, что так жаждет. Прикосновение, которое говорило не о выживании, а о жизни.
Он наклонился ближе. Его дыхание смешалось с ее дыханием. Воздух трепетал.
— Можно? — прошептал он, его губы были так близко, что она чувствовала их движение.
Она не сказала «да». Она просто кивнула, едва заметно, и сама сделала последний шаг навстречу.
Их губы встретились. Это был не страстный, отчаянный поцелуй. Он был медленным, робким, исследующим. Он был полон вкуса слез, которые она не выпускала наружу, вкуса соленого моря и сладкой надежды. Он был первым глотком воды после долгой жажды. Первым лучом солнца после долгой ночи.
Когда они наконец разомкнули губы, они остались стоять близко, лоб прислонив ко лбу, глаза закрыты. Их руки были сплетены. Мир вокруг не изменился. Все тот же остров, то же солнце, тот же океан. Но для них двоих все перевернулось. Они нашли друг в друге не просто союзника по выживанию. Они нашли пристань. Они нашли дом.
И в тишине, нарушаемой лишь их общим дыханием, это молчание было громче любых слов.
ГЛАВА 9 (исправленная и дополненная)
Острова и судьбы
После того поцелуя мир заиграл новыми красками. Но на следующий день между ними снова повисла легкая неловкость. Как теперь себя вести? Что говорить? Особенно когда слов так не хватает.
Они снова взялись за работу — Алекс упорно пытался сплести прочную сеть из лиан, а Катя чистила рыбу. Но теперь их взгляды постоянно встречались, и они оба смущенно отводили глаза, на губах у них играли неуверенные улыбки.
Вечером у костра Алекс что-то старательно чертил палкой на песке. Он нарисовал грубый контур одного острова, потом, чуть поодаль — другого, меньшего.
— Мой дом... там, — сказал он на своем ломаном русском, показывая на маленький остров. — Таити... Муреа. — Он улыбнулся, и его лицо преобразилось, стало мягким и светлым. — Солнце... тепло... как здесь. Море... доброе.
Он сделал жест, словно гладит воду по голове. Катя улыбнулась в ответ.
— Отец... наш лодка... рыба. Я... рыба... — он показал на себя, потом сделал жест, будто бросает сеть. — Буря... большая вода... все... — его улыбка исчезла, он развел руками, и его лицо исказилось от боли. — Конец.
Катя молча кивнула, положив свою руку на его. Она поняла. Не нужны были слова, чтобы почувствовать его горе. Он был с далекого тропического острова, такого же райского, как этот, но его море оказалось не таким уж добрым.
Теперь ее очередь. Она взяла палку и рядом с его рисунком начала рисовать. Огромную яхту, похожую на многоэтажный дом. Потом указала на себя.
— Мой... дом. — Потом нарисовала огонь и волны. — Буря. Огонь. Конец. Все... — она повторила его жест, разведя руками.
Они сидели и смотрели на две грубые картинки на песке — два мира, два кораблекрушения, две жизни, сошедшиеся в одной точке. И в этом молчаливом понимании было больше близости, чем в долгих разговорах. Он — сын моря с далекого тихоокеанского острова. Она — дочь олигарха из мира стали и стекла. И вот они здесь.
Их прикосновения стали другим языком. Когда ее пальцы случайно касались его руки, передавая ему еду, он уже не отдергивал свою, а накрывал ее своей ладонью. Его взгляд, прежде полный вопросов, теперь говорил яснее слов. В нем читалась нежность, защита и та самая надежда, что согревала и ее.
Однажды, когда Алекс рубил бамбук, острая щепка впилась ему в ладонь. Он выругался на своем мелодичном языке, и Катя, не задумываясь, подбежала. Она снова взяла его руку, как тогда, с порезом, вытащила занозу и приложила к ранке целебные листья. Но на этот раз ее прикосновение было медленнее. Ее пальцы задержались на его загорелой коже, ощущая шрамы и биение пульса. Он смотрел на нее, и дыхание его участилось. Он не сказал ни слова. Просто свободной рукой коснулся ее волос, заправил непослушную прядь за ухо. Его пальцы обожгли ее кожу, и она поняла, что никакой языковой барьер не помешает им понять друг друга теперь.