ПРОЛОГ
Крушение «Афродиты»
Огонь. Это было первое, что она увидела, выбежав на палубу. Не тот романтичный, что плясал в камине салона час назад, когда папа пил коньяк и рассказывал смешную историю о встрече с премьер-министром. Это был живой, хищный зверь, пожирающий белоснежные борта яхты, пожирающий небо.
«Афродита», стошестидесятиметровая гордость ее отца, корчалась в агонии. Где-то рвануло так, что палуба ушла из-под ног, и Екатерина ударилась виском о поручень. В ушах стоял оглушительный гул — крики команды, вой сирены, треск пожираемого огнем тика и стеклопластика.
— Катя! Катя! — чей-то голос, знакомый, но вывернутый наизнанку паникой. Горничная? Охранник?
Сильный руки подхватили ее, потащили к шлюпкам. Она, как во сне, увидела отца. Он стоял у борта, в свете огня его лицо было изваянием из бледного мрамора. Он что-то кричал в спутниковый телефон, но слова тонули в реве стихии.
Потом — ледяной удар воды. Вселенная перевернулась, наполнилась соленым мраком, обжигающим холодом. Она барахталась, вынырнула, хватая ртом воздух, смешанный с дымом и брызгами. «Афродита» уходила под воду, затягивая за собой воронку.
Екатерина ухватилась за какой-то деревянный обломок — часть стола, дверцы шкафа? Не важно. Она видела, как огромная, сияющая яхта, ее целый мир, ее роскошная тюрьма, с последним шипением скрылась в черной пучине.
Волны перекатывались через нее, швыряя, как щепку. Где-то кричали люди, но один за другим голоса замолкали. Скоро не осталось никого. Только она, ночь, вой ветра и безразличные звезды, выглянувшие на минуту из-за разорванных туч.
Она не знала, сколько это длилось. Часы? Минуты? Силы покидали ее, пальцы немели, разжимаясь. Она уже почти отпустила обломок, согласилась с судьбой, как вдруг почувствовала под ногами песок. Грубый, шершавый. Ее выбросило на берег.
Она отползла от воды и рухнула без сил, прижавшись щекой к мокрой земле. Последнее, что она почувствовала, прежде чем сознание оставило ее, — это запах. Не дыма, не соли. А запах влажной земли, гниющих водорослей и незнакомых, пьяняще-сладких цветов.
ГЛАВА 1
Первый рассвет
Екатерина проснулась от крика. Чужого крика. Через мгновение она поняла, что кричит она сама. Горло было сведено судорогой, тело ломило, как после сильнейшей побоев.
Над ней было не паникадило хрустальной люстры ее каюты, а нависающий полог гигантских, незнакомых листьев. Сквозь них пробивалось ослепительное, уже жаркое солнце. Она лежала на песке, и каждая песчинка впивалась в кожу, напоминая о реальности происходящего.
Память вернулась обжигающей волной. Огонь. Вода. Отец... Папа.
— Папа! — ее крик сорвался с губ осипшим шепотом.
Она вскочила, голова закружилась. Перед ней расстилалась идеальная, как на открытке, бухта с бирюзовой водой и белым песком. Слева уходил в океан мыс, покрытый густой зеленью, справа — такие же джунгли. Ни огней, ни дымов, ни следов «Афродиты». Только тихий, равнодушный шепот прибоя.
Она была одна.
На ней было лишь шелковое платье от какого-то невероятно дорогого дизайнера, теперь порванное, испачканное мазутом и солью. На ногах не было туфель.
«Должны быть обломки. Должны быть люди».
Она побежала по кромке воды, вглядываясь в океан. Ничего. Только пара белых пластиковых бутылок, выброшенных волнами. Потом она нашла его. Тело охранника, Сергея. Он лежал лицом вниз, его мощное тело было безжизненным и бледным. Екатерина отшатнулась, рухнула на колени и его вырвало. Ее трясло.
Страх парализовал ее. Но потом, откуда-то из самых глубин, поднялось другое чувство. Не отвага, нет. Инстинкт. Инстинкт выживания, о котором она, дочь Арсения Волкова, даже не подозревала.
Она заставила себя встать. Отползла от тела. Ей нужно было пить. Сейчас. Сейчас или никогда.
Она помнила из какого-то документального фильма, что кокосы. Нужно найти кокосы.
Джунгли встретили ее стеной влажного, густого воздуха, напоенного странными запахами. Она продиралась сквозь лианы, пугалась каждого шороха. И вот она увидела их: высокие пальмы с гроздьями зеленых и коричневых орехов.
Как их достать? Она трясла тонкий ствол, но тот даже не шелохнулся. В отчаянии она стала собирать упавшие, но большинство были сухими, сгнившими изнутри. После двадцатой попытки она нашла тот, что показался ей тяжелым. Как его открыть? Камнем. Нужен камень.
Процесс занял вечность. Она била кокос о большой валун на берегу, пока скорлупа не дала трещину. Изнутри брызнул мутноватый сок. Она приникла к трещине и сделала первый глоток. Это была самая вкусная жидкость в ее жизни. Она пилa, смешивая сладкую влагу с солеными слезами, катившимися по ее грязным щекам.
Потом она разбила кокос окончательно и скребла ногтями белую, ароматную мякоть. Это была еда. Еда, которую она добыла сама.
Вечером она, дрожа от холода, выкопала в песке яму и залезла в нее, прикрывшись большими листьями, как одеялом. Она смотрела на усыпанное звездами небо, такое огромное и близкое, что от него захватывало дух.
«Я, Екатерина Волкова, осталась в живых, — прошептала она в темноту. — Я выжила. Один день. Я прожила один день».
И где-то в глубине души, под слоем страха, горя и отчаяния, шевельнулось крошечное, твердое, как алмаз, чувство. Гордость.
ГЛАВА 2
Царство зелени и одиночества
Следующие дни слились в череду бесконечных, изматывающих ритуалов. Шок постепенно отступал, обнажая сырую, неприкрытую реальность ее нового существования.
Остров не был просто куском суши. Он был живым, дышащим существом, и Кате пришлось учиться его языку. Она узнала, что самые сочные плоды, похожие на маленькие манго, растут не в тени, а на опушке, под палящим солнцем. Что ручей с пресной, ледяной водой, который она нашла, углубляясь в джунгли, к полудню мелеет, а на рассвете его можно пить без опаски. Она научилась различать шорох ящерицы и угрожающее шипение чего-то более крупного, скрывающегося в зарослях. Ее ноги, когда-то знавшие только мягкий ковер яхты и паркет особняка, огрубели, покрылись мозолями и шрамами от острых камней и ракушек.
Она устроила себе дом в пещере, которую нашла неподалеку от ручья. Неглубокая расщелина в скале, частично скрытая свисающими лианами. Здесь было сухо и относительно безопасно. Пол она застелила огромными листьями пальмы-веера, которые издавали свежий, травянистый аромат, если их часто менять.
Именно здесь, в тишине пещеры, когда завывал ночной ветер и странные птицы издавали душераздирающие крики, ее настигали воспоминания. Они накатывали внезапно, яркие и болезненные, как вспышки молнии.
Она снова на «Афродите». Не в той, что горит и тонет, а в сияющей, невесомой. Она на палубе, загорает на шезлонге, покрытом мягчайшей белой овчиной. В руках — новейший айфон, но нет сети, только музыка в наушниках с шумоподавлением. Она просматривает ленту инстаграма, полную фотографий ее подруг с вечеринок в Милане и на Сен-Бартсе. Они в платьях от «Шанель», она — в простом купальнике, но на ее запястье браслет от «Графф», который стоил больше, чем все их наряды вместе взятые. Она ставит лайки, но внутри — скука, тяжелая и липкая, как мед. Ей семнадцать, а мир уже кажется тесным и предсказуемым. Обед с отцом в столовой, отделанной полированным красным деревом. Он рассеянно спрашивает о ее планах, глядя в планшет с котировками. «Поступишь в МГИМО, Катюш. Выучишь языки. Будешь помогать мне вести бизнес». Она не хочет помогать вести бизнес. Она хочет... она и сама не знает, чего хочет. Ее мир — это золотая клетка, где все можно купить, но ничто не имеет настоящей цены.
Реальность возвращалась с жестокой резкостью. Не сок кокоса, а Dom Pérignon. Не запеченная на углях рыба, которую она с трудом ловила на самодельный гарпун — заостренную и обожженную на костре палку, — а ужин от звездного шефа. Не шелест листьев под головой, а шелковые подушки Frette.
Однажды она попыталась поймать краба. Неловко, с криком отскакивая от его угрожающе поднятых клешней. В конце концов, она прижала его камнем и, чувствуя тошноту, оторвала клешни. Когда она ела его мясо, сырое и соленое, ее вырвало. Она сидела на коленях у кромки воды и рыдала, пока прилив не смыл все следы ее слабости.
Она начала вести дневник. Нашла кусок относительно гладкой коры и обугленную палку из своего костра. Первая запись была короткой: «День третий (кажется). Я жива. Папы нет. Всех нет. Остров». Писать было трудно, буквы получались корявыми, детскими. Но это был акт сопротивления. Акт утверждения: «Я еще здесь. Я все еще кто-то».
Она стала разговаривать с попугаем. Огромная, ярко-красная с синими подпалинами птица каждый день прилетала на одно и то же дерево у ручья и смотрела на нее умными, бусинками-глазами.
— Что, никогда не видела, как принцесса ловит крабов? — хрипло спросила она как-то раз, и ее собственный голос, грубый от недостатка использования, испугал ее.
Попугай склонил голову набок и издал скрипучую трель.
— Согласен, зрелище не для слабонервных, — хрипло рассмеялась она. Это был первый раз, когда она засмеялась за все это время. Звук был странным, чужим. Она назвала птицу Гошей. В честь повара на яхте, который всегда подкладывал ей лишнюю порцию тирамису.
Прошел месяц. Два. Время потеряло привычные очертания, его теперь отмеряли восходы, отливы и смена плодов на деревьях. Ее кожа стала цвета темного меда, волосы, когда-то ухоженные до блеска, отросли, выгорели на солнце и сплелись в грубые космы. Зеркал у нее не было, но, глядя на свое отражение в тихой заводи ручья, она видел не Екатерину Волкову, а другое существо. Худое, с острыми скулами, с взглядом зеленых глаз, который стал тверже, внимательнее. Взглядом, который научился видеть не цену вещи, а ее суть: съедобна ли она? Можно ли из нее сделать крюк? Выдержит ли она в качестве веревки?
Она была больше не избалованной наследницей. Она была Робинзоном. Королевой своего безмолвного, цветущего королевства. И хотя страх и тоска по дому грызли ее по ночам, в ней росла странная, горькая уверенность. Она справлялась. Один день за другим. Она выживала.
ГЛАВА 3
Язык ветра и звезд
Прошло более ста восходов. Сто раз она просыпалась от первого луча солнца, пробивавшегося сквозь лианы у входа в пещеру. Сто раз ее будил все тот же пронзительный крик невидимой птицы, которую она мысленно прозвала Сирена. Ее жизнь обрела жесткий, спартанский ритм.
Она больше не была новичком. Ее укрытие превратилось в настоящий дом. Она сплела из гибких прутьев и больших листьев дверь-заслонку от ночной прохлады и дождя. В углу пещеры лежала груда идеально круглых камней — ее коллекция, талисманы, каждый из которых означал прожитый день. Иногда она перебирала их, словно четки, пытаясь вспомнить, какой из них был днем, когда она впервые поймала рыбу голыми руками, или когда пережила свой первый тропический ливень, сжавшись в комок от грохота грома.
Она научилась не просто выживать, а жить. Понимать остров. Ветер с океана приносил дождь, а ветер с гор — ясную, прохладную погоду. По положению звезд на небе — таких ярких и незнакомых — она ориентировалась лучше, чем когда-то по GPS в телефоне. Она нашла глину у обрыва и с отчаянным упорством, вспомнив уроки керамики в дорогой арт-студии, пыталась слепить горшок. Первые десять разваливались в костре или текли. Но один, корявый и несимметричный, выдержал. Теперь у нее была посуда. В ней она кипятила воду и варила похлебку из моллюсков и дикого лука.
Ночи были самым тяжелым временем. Днем ее спасала работа, постоянная необходимость что-то делать: проверять ловушки для крабов, чинить гарпун, собирать хворост для костра. Ночью же, когда мир затихал, оставляя ее наедине с бескрайним звездным куполом, на нее обрушивалось одиночество. Оно было не просто чувством тоски. Оно было физическим — давило на грудь, сковывало дыхание. Она была последним человеком на планете.
Она на своем дне рождения. Восемнадцать лет. Не в Москве, а в их доме в Антибе. Гигантский павильон на берегу моря, украшенный живыми орхидеями. Сотни гостей. Она в уникальном платье от Elie Saab, которое весит как перо. Все смотрят на нее. Артисты, политики, друзья отца. Она улыбается, произносит тост, который за нее написал спичрайтер. Ее окружают люди, десятки, сотни людей. Но она чувствует себя абсолютно одинокой. Ее подруги обсуждают, кто с кем встречается, ее мать, вечно уставшая и на таблетках, шепчет ей: «Держись, солнышко, скоро все закончится». Отец дарит ей ключи от спортивного «Ламборджини». Она целует его в щеку, все аплодируют. Она заглядывает в его глаза и видит не любовь, а удовлетворение от удачно заключенной сделки. Она — его самый ценный актив, его принцесса, выставленная напоказ. В эту ночь, лежа в своей гигантской постели, она плачет в подушку. Ей восемнадцать, и у нее есть все, но она несчастнее, чем сейчас, сидя у костра на необитаемом острове и жуя печеную батату.
Однажды она чуть не умерла. Пытаясь собрать дикий мед с высокого дерева, она потревожила гнездо ос. Они облепили ее, жаля в лицо, в руки. Она бежала сквозь джунгли, с криком падая в ручей. Лицо распухло, глаза заплыли. Два дня она лежала в лихорадке, вся горящая, с бредом и кошмарами. Она звала папу, маму, но в ответ была только тишина, нарушаемая шепотом ручья. Именно тогда она поняла окончательно и бесповоротно: надеяться больше не на кого. Только на себя.
Она выжила. Нашла растение с широкими мясистыми листьями, сок которого унимал жжение, и делала компрессы. Когда опухоль спала, она впервые за долгое время посмотрела на свое отражение в воде. Лицо было изборождено свежими красными шрамами от укусов. «Ничего, — прошептала она своему отражению. — Красота тут никому не нужна. Нужна сила».
Она стала сильной. Ее тело, когда-то худощавое и подтянутое благодаря персональному тренеру, теперь было жилистым и мускулистым. Она могла нести на плече тяжелую корягу для костра, могла часами сидеть неподвижно у воды, выжидая рыбу. Ее руки, когда-то ухоженные, с идеальным маникюром, теперь были покрыты мозолями и цыпками, ногти — обломаны и в грязи.
Она разговаривала вслух сама с собой, с Гошей, с морем. Просто чтобы слышать человеческую речь. Она пела старые песни, которые помнила, и голос ее, сначала хриплый и сбивающийся, постепенно окреп, стал чистым и низким.
Как-то раз, во время отлива, она нашла на рифах обломок зеркала. Вероятно, с той же яхты. Она подняла его с замиранием сердца. Это был первый созданный человеком предмет, который она видела за последние месяцы. Она увидела в нем свое лицо. Не девочку, не Екатерину Волкову. А женщину с загорелым, иссеченным мелкими шрамами лицом, с пронзительными зелеными глазами, в которых горел огонь, которого раньше не было. Дикое, гордое, выносливое существо.
Она не заплакала. Она улыбнулась. Кривой, неуверенной, но настоящей улыбкой.
— Катя, — сказала она своему отражению. Только Катя. Без фамилии. Без прошлого.
В эту ночь она добавила в свою коллекцию еще один круглый камень. Их было уже больше трехсот. Она сидела у костра, прислушиваясь к ночным звукам, и внутри не было прежней леденящей пустоты. Была тихая, горькая уверенность. Она была хозяйкой этого острова. Его королевой и его пленницей. И она была готова прожить здесь всю оставшуюся жизнь.
Она не знала, что ее одиночеству осталось длиться недолго.