Глава 19. Дахание камня и зов стали
Зима 1453–1454 года. Константинийе (Стамбул).
Зима явилась в Город нежеланной, суровой хозяйкой. Ледяные ветра, напитавшиеся сыростью Черного моря, беспрепятственно гуляли по обезлюдевшим улицам, завывали в пустых глазницах разбитых окон и припорашивали снегом черные шрамы пожарищ. Великий город лежал в оцепенении.
Константинополь спал. Тяжелым, беспробудным сном, похожим на небытие.
Величие триумфа, кружившее голову в первые дни после завоевания, развеялось, как утренний туман над Босфором. Осталась лишь голая, пронизывающая до костей реальность.
Прогуливаясь по древним форумам, Мехмед видел перед собой не блистательную столицу мира, о которой грезил с детства, а лишь скелет поверженного великана.
Гулкие шаги Султана и его свиты нарушали мертвую тишину. Из пятидесяти тысяч душ, наполнявших эти стены до осады, остались жалкие горсти. Большинство жителей сгинуло в пучине войны, было угнано в неволю или бежало, спасаясь от гнева победителей.
Торговые ряды зияли пустотой, словно беззубые рты. В гавани не слышалось скрипа мачт и брани грузчиков, а в гигантских подземных цистернах застаивалась темная вода — пить её было некому.
Падишах замер на вершине холма, там, где некогда сиял золотом куполов храм Святых Апостолов. Теперь здесь царила разруха. Ветер дерзко трепал дорогой мех на воротнике повелителя, но молодой Фатих, казалось, не замечал холода.
Рядом, зябко кутаясь в плотный шерстяной плащ, переминался с ноги на ногу новый Великий Визирь — Махмуд-паша Ангелович.
Этот человек был живым воплощением новой эры. Полная противоположность казненному старому лису Чандарлы Халилу. Молодой, кипящий энергией, в чьих жилах смешалась кровь сербских деспотов и византийских аристократов. Поэт и воин в одном лице, он был предан своему господину с той истовостью, на которую способны лишь те, кто сами выбрали свою судьбу.
— Тишина... — глухо произнес Мехмед, не отрывая взгляда от заснеженных крыш, сливающихся с серым небом. — Ты слышишь её, Махмуд? Она давит на уши.
— Слышу, мой Повелитель, — отозвался визирь, выдыхая облачко пара. — Это тишина покоя. Город отдыхает после бури.
— Нет! — голос Султана хлестнул, как бич. Он резко обернулся, и в его глазах визирь увидел тот самый опасный блеск, что сокрушил Феодосиевы стены. — Это тишина кладбища. А я не нанимался сторожем к мертвецам.
Мехмед сделал несколько быстрых шагов, сапоги с хрустом вошли в наст.
— Я взял этот город не для того, чтобы править тенями и воспоминаниями. Мне нужны живые люди. Дыхание, голоса, смех, стук молотков!
Теперь в его взоре горел не огонь разрушения, а яростное пламя созидателя.
— Доставай калам и бумагу, Махмуд. Пиши указы. Разошли самых быстрых гонцов во все пределы моей Империи. В Бурсу, в Амасью, в Токат, в Сивас, в Филиппополь. Пусть летят, не жалея коней.
Султан начал расхаживать по снегу, чеканя каждое слово, словно вбивал золотые гвозди в будущий фундамент державы:
— Мне нужны руки. Золотые руки. Каменщики, что чувствуют душу мрамора. Плотники, понимающие язык дерева. Кузнецы, ткачи, ювелиры. Пусть едут сюда! Объяви всем: Султан дарует дома — бесплатно! Султан освобождает от налогов на пять долгих лет. Султан дает землю тем, кто готов трудиться.
— Кого звать, Повелитель? — осторожно, чтобы не сбить настрой господина, уточнил Махмуд. — Только правоверных?
— Всех! — Мехмед широким жестом обнял горизонт, словно пытаясь вместить в объятия весь мир. — Мне безразлично, кому они молятся. Турки, греки, армяне, иудеи... Если человек умеет класть свод так, что он простоит вечность, или ковать сталь, что рубит шелк, он нужен этому городу.
Фатих на мгновение задумался, вспоминая доклады шпионов.
— Я слышал, иудеи в Салониках — непревзойденные ткачи и торговцы? Вези их сюда. Армяне из Анкары — лучшие строители в Анатолии? Пусть едут. Не хотят добром — вези силой.
Это была политика Sürgün — великого переселения. Жестокая по своей сути, но жизненно необходимая мера. Мехмед, подобно опытному лекарю, собирал свежую кровь со всего тела государства, чтобы влить её в вены своей новой столицы, заставить сердце империи биться вновь.
— И еще... — Султан остановился и указал перчаткой в самый центр города, туда, где сходились главные артерии древних дорог. — Торговля. Без неё город — лишь красивая крепость, каменный мешок. Мы построим там сердце. Каменное сердце, которое будет качать золото, а не кровь.
— Бедестен? — догадался Махмуд, и глаза его загорелись пониманием.
— Да. Огромный, крытый рынок. Город внутри города. Пусть там взметнутся купола, пусть встанут железные ворота, которые запрут на ночь все сокровища мира. Купцы из Венеции, из далекой Индии, из жаркой Персии должны знать: здесь, под крылом Османа, их товары в большей безопасности, чем в сундуках их отцов.
Так, посреди пронизывающего зимнего ветра и античных руин, в воображении молодого правителя рождался Гранд-Базар. Так, из пепла и снега, заново рождался Стамбул.
Весна 1454 года.
Город начал оживать. Медленно, болезненно, словно человек, выходящий из долгой комы, он делал первые вдохи.
Стук топоров, звон молотков и визг пил слились в новую симфонию столицы. Тысячи переселенцев тянулись по размытым дорогам Фракии, скрипя телегами, груженными нехитрым скарбом.
Пустые греческие особняки наполнялись новыми голосами. На узких улочках смешивались языки, запахи пряностей, свежей стружки и молитвы, возносимые разным богам, но об одном и том же — о мире и хлебе.
Мехмед лично, дотошно вникая в каждую деталь, следил за возведением своего первого дворца — Eski Saray (Старого Дворца) в районе форума Феодосия. Но мысли его, быстрые, как ласточки, уже летели дальше. Он часто смотрел на мыс Сарайбурну, туда, где воды Босфора сливались в поцелуе с Мраморным морем.
— Там, — говорил он архитекторам, указывая на зеленый мыс. — Там мы построим истинную обитель Османов. Не цитадель, но сад земных наслаждений. Павильоны, утопающие в зелени, фонтаны, поющие о вечности, и тишина, необходимая для размышлений о судьбах мира.
Но вечности пришлось подождать. Время, ненасытное и жестокое, вновь требовало действий.
В один из теплых апрельских дней, когда воздух был напоен ароматом цветущих садов, а Мехмед инспектировал новые пушечные мастерские в Топхане, к воротам на взмыленном коне примчался гонец. Животное хрипело, роняя пену, всадник едва держался в седле от усталости.
— Откуда ты? — спросил Султан, принимая из рук слуги запечатанный тубус.
— С границы, мой Падишах... — прохрипел гонец, падая на колени. — Из Сербии. От Иса-бея Эвреносоглу.
Лицо Мехмеда мгновенно окаменело. Сербия.
Деспот Георгий Бранкович. Отец его мачехи, уважаемой Мары-хатун. Девяностолетний старец, хитрый балканский лис, переживший султана Мурада, переживший страшные венгерские войны, переживший, казалось, саму историю.
Во время осады Константинополя Бранкович, желая усидеть на двух стульях, прислал Мехмеду помощь — отряд опытных сербских шахтеров из Ново-Брдо. Тех самых мастеров подкопа, что рыли туннели под стенами Города. Старый деспот полагал, что этой малой данью купил себе спокойствие. Он надеялся, что молодой Султан либо сломает зубы о твердыню Византии, либо, опьяненный победой, погрязнет в неге и роскоши.
Бранкович совершил роковую ошибку. Он судил по себе.
Мехмед сломал печать и развернул пергамент. Строки, написанные рукой Иса-бея, жгли глаза. Бранкович отказывается передать ключи от стратегических крепостей. Он задерживает выплату хараджа (дань). И, что самое опасное, — ведет тайные переговоры с венграми.
— Он думает, что я стал базарным торговцем, — тихо, почти шепотом произнес Мехмед, но стоящие рядом оружейники вздрогнули. Его пальцы сжались, сминая пергамент в тугой ком. — Он полагает, что если я строю рынки, то разучился держать меч.
Султан не вернулся в гарем. Он стремительно вошел в зал совета, и его шаги отдавались под сводами как удары молота.
— Махмуд! Заганос! Турахан!
Визири собрались мгновенно, словно тени, вызванные заклинанием. Им достаточно было одного взгляда на лицо правителя, чтобы понять: время зодчих закончилось. Настало время полководцев.
— Георгий Бранкович забыл свое место, — произнес Мехмед, резким движением расстилая на столе карту Балкан. — Он считает Сербию своим личным наследством. Но Сербия — это наследие моих предков! Мой прадед Йылдырым Баязид поил коней в Дунае. Мой отец Мурад брал Смедерево. Эта земля — наша по праву меча!
— Деспот очень стар, мой Повелитель, — голос Махмуд-паши звучал мягко, примирительно. — Ему десятый десяток. Может быть, стоит отправить к нему Мару-хатун? Она его дочь, её слово может открыть ворота без кровопролития...
Мехмед посмотрел на Махмуда долгим, тяжелым взглядом, в котором читалась вековая мудрость. Он любил и почитал свою мачеху Мару. Она была единственной матерью, которую он знал и чувствовал. Но сейчас в нем говорил не сын. В нем говорил Император.
— Орлы не посылают голубей договариваться с шакалами, Махмуд, — отрезал Фатих. — Если я проявлю слабость сегодня, если начну торговаться, завтра против меня встанет вся Венгрия. Послезавтра — Венеция. Они все, как стая волков, ждут одного — моего промаха, знака моей слабости.
Кулак Султана с силой опустился на карту, прямо в точку, где была обозначена крепость Смедерево — «водная крепость» на Дунае, ключ ко всей Сербии.
— Бранкович отказался отдать крепости. Это не просто отказ. Это бунт. А бунт смывается только одним способом.
Мехмед выпрямился во весь рост, и тень его на стене казалась огромной.
— Объявите общий сбор войск. Румелия и Анатолия. Пусть Санджак-беи поднимают сипахов. Пусть янычары точат ятаганы. Мы выступаем немедленно.
— Куда, мой Султан? — спросил Заганос-паша, и его хищные глаза уже горели предвкушением битвы.
— Мы идем пить воду из Дуная, — усмехнулся Мехмед, и в этой усмешке не было ничего веселого. — Мы идем брать то, что принадлежит нам.
Май 1454 года. Дорога на Софию.
Армия Османов, подобно бесконечной стальной реке, текла на запад.
Зрелище было пугающим и величественным одновременно. Тысячи всадников, лес копий, сверкающих на весеннем солнце, грохот тяжелых пушечных лафетов, от которого взлетали птицы. Земля дрожала под копытами десятков тысяч коней, словно живое существо, предчувствующее боль.
Мехмед ехал в авангарде. Здесь, в седле, под открытым небом Балкан, он снова чувствовал себя живым, настоящим.
Строить города было трудно. Бесконечные сметы, жалобы купцов, споры греческих попов с улемами, интриги двора — всё это истощало душу, затягивало тиной рутины. Это была работа для ума, но сердце Султана жаждало иного ритма.
Здесь же всё было просто и честно. Друг — рядом, враг — впереди.
В его голове, ясной и холодной, зрел великий план. Он шел не просто наказать строптивого вассала. Он хотел показать всему христианскому миру: падение Константинополя не было финалом драмы. Это было лишь вступление.
«Они называют меня "Кайзер", — думал он, скользя взглядом по зеленым холмам. — Но настоящий Кайзер сидит в Риме. А я здесь. Чтобы стать истинным владыкой двух миров, я должен стереть границы. Смешать Запад и Восток».
Размышления прервал топот копыт. К султанскому жеребцу подскакал начальник разведки.
— Мой Султан! Срочные вести от передовых акынджи!
— Говори.
— Деспот Бранкович бежал! Едва прознав о твоем приближении, он покинул свою столицу Смедерево. Старый лис переправился через Дунай и ушел в венгерские земли, просить защиты у Яноша Хуньяди. Он бросил страну на произвол судьбы!
Мехмед нахмурился, закусив губу. Бранкович снова ускользнул. Он не принял боя в открытом поле, не дал возможности разбить его войско одним ударом. Он оставил крепости полными гарнизонов, надеясь, что османы истощат силы в осадах, а затем, когда они ослабнут, ударят венгры.
Это была классическая ловушка. Хуньяди был опасен. «Белый Рыцарь» Венгрии был единственным полководцем, имя которого произносили с опаской даже ветераны отца Мехмеда.
Но Мехмед не был своим отцом.
— Он бежал... — громко, чтобы слышали ближайшие телохранители, произнес Султан. — Он бросил свой народ, как пастух бросает стадо при виде волка. Значит, эта земля больше не имеет хозяина. Теперь её хозяин — я.
Он резко развернул коня к Иса-бею:
— Слушай мой приказ. Возьми корпус авангарда. Иди на юг, к Островице. Это город серебряных рудников. Моей казне нужно серебро, чтобы отстроить Стамбул. Забери всё.
— А вы, Повелитель? — спросил бей.
— А я... я пойду прямо на Смедерево. К Дунаю.
— Но там венгры, мой Падишах! — встревоженно, забыв о субординации, воскликнул Заганос. — Если Хуньяди перейдет реку... Это огромный риск!
Мехмед посмотрел на север, туда, где за горными хребтами несла свои воды великая река, разделяющая миры.
— Пусть переходит, — в голосе Фатиха зазвучала сталь, острая и холодная, как его клинок. — Я жду его. Я давно хотел посмотреть в глаза этому «Белому Рыцарю» и узнать, так ли он страшен, как о нем поют в мадьярских песнях.
Армия, повинуясь воле одного человека, разделилась и двинулась дальше. Пыль поднималась до самых небес, застилая солнце багровой пеленой.
Мехмед ехал навстречу своей судьбе. Он оставил Стамбул недостроенным, но он знал: он вернется. Вернется с возами сербского серебра, с тысячами новых пленников, с новой славой, от которой содрогнется Европа.
Он заполнит пустоту своего Города жизнью, даже если для этого придется опустошить половину континента.
«Я — Садовник, — пронеслось в его мыслях. — Я взращиваю величайший сад в истории. Но мой сад требует особого полива. Не водой питаются корни Империи. Они жаждут железа и крови».
Впереди, сквозь марево жаркого дня, показались мрачные, неприступные горы Сербии. Но для Фатиха не существовало слова «неприступный». Война, его верная, ревнивая и самая любимая наложница, снова заключила его в свои жаркие объятия. И он ответил ей взаимностью.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.