С детства Настя любила бывать в гостях у бабушки в деревне. Как только начинались летние каникулы, она тут же донимала родителей: когда же её отвезут к бабушке?
Что город! Пыльно, душно, скучно, со двора ни ногой, подружки все разъедутся — кто в лагерь, кто по дачам. А Настя? В детский лагерь её калачом не заманишь после одной неудачной поездки, а дача…
Ну, что интересного на даче? Нет, там другая бабушка всё лето живёт, баба Оля, мама отца. Хорошая, но с ней не забалуешь: всё лето — только грядки полоть да на речку строго по часам ходить. Таблицу умножения повторять да книжки, что на лето заданы, строго по списку читать.
Настя мечтала к бабе Вале, маминой маме. Да, бабушка Валя тоже заставляла в огороде копаться, но в остальном — свобода. В деревне хорошо: и воздух другой, и подружки деревенские — те ещё бандитки! Вместе то в лес убегут, то в соседский сад залезут за зелёными ранетками.
Вот это — детство! А ещё рыжий кот Тимофей и лохматый чёрный, словно сажей вымазанный, пёс-барбос — такие забавные и милые. Можно было с утра до вечера с Викой и Дашкой в озере купаться, в лес ходить, играть в прятки, делать секретики.
Нет, всё это, конечно, после традиционной поливки и прополки огорода, но в деревне такие повинности будто незаметны, а даже книжки из школьной программы и не только — читаются в радость.
Особенно Настя любила, когда баба Валя рассказывает всякие сказки, были и небылицы. Голос мягкий, певучий, говорит, словно убаюкивает. Много всего бабушка рассказывала: и про прошлые деревни, и про людей, их жизни в прошлом, да и про их семейные истории. Так рассказывала старушка, что дом, где она жила, построен из брёвен, из которых когда-то церквушка сельская сооружена была.
В начале XX века её возвели местные жители на пожертвования, потом власть сменилась — церковь закрыли, купола сорвали, а поп куда-то сбежал, прихватив нехитрый церковный скарб. Не всё, конечно, унёс, что успел… В церкви школу открыли, и преподавал в ней прадедушка Насти — дед бабушки Вали, Иван Трофимович. Бывший военный, воевал на стороне белых, но после смены власти к красным тоже нашёл подход.
Его простили, даже разрешили учительствовать, правда, сослали в эту глушь — но это было не так уж важно…
Главное — что жив остался и стал полезен людям. А учитель был хороший, и как человек — неплохой. Местные это быстро поняли: хотели его даже председателем избрать, но прошлое всё равно клеймом на нём висело.
Иван Трофимович, поначалу с супругой и двумя детками, ютились в пластянке (избушке, построенной из кольев, лозы, глины и пластов).
Потом в деревне школу новую построили, а бывшую церковь разобрали. Часть брёвен отправили куда-то в райцентр — уж неизвестно, для какой надобности, а из того, что осталось, построили дом Ивану Трофимовичу, к тому времени уже директору школы. Дом строили на совесть: во-первых, директора уважали, во-вторых, брёвна из красного леса, такие три века простоят — ничего им не будет.
Решили поставить дом неподалёку от бывшей церкви. Церковного двора уже не было, да и от поповских построек ничего не осталось — какие тут предрассудки? Дом вышел добротный, большой, комнаты светлые.
И ещё: Иван Трофимович с мужиками вырыл под домом такой погреб, что, по его словам, «в нём ещё один дом поместить можно!» Для чего? Смеялся: «Чтоб супруге, Анне Васильевне, было где соленья хранить». Но на самом деле ему хотелось иметь такой же дом, как был у его родителей на родине, где всегда делали глубокие подполья — чтобы на весь дом.
Только вот недолго пожил он в новом доме. Умер — и пятидесяти не было. Осталась Анна Васильевна одна с двумя детьми. Она была учительницей и после смерти мужа без боязни возглавила школу.
Была она, конечно, личность интересная: окончила школу благородных девиц, а в деревенскую жизнь вписалась легко, не зазнавалась, но и держалась достойно — этим вызывала уважение даже у местных хамов. Преподавала детям русскую словесность, а математику вела, когда Ивана Трофимовича не стало.
Очень начитанная, образованная женщина, чуть позже даже вступила в партию — удивительно, как в ней сочеталась ушедшая эпоха дворянства и убеждённая коммунистка.
Хотя… как сказать — ярой.
Как бы то ни было, первую молитву маленькая Валентина выучила именно от бабы Ани, много лет спустя, когда Анна Васильевна, уже в старости, жила с младшей дочерью Татьяной.
Однажды Валентина спросила у бабушки:
— Бога же нет, зачем учить эти слова?
На что бабушка, вздохнув, ответила:
— Да кто ж знает, есть он или нет. Просто молитва — пусть будет оберегом. Она обязательно поможет тебе в жизни. А только никому не рассказывай про это, — добавила старушка, и Валентина молчала.
А молитва действительно помогала Валентине в трудные моменты — или, может, она просто верила в это. К примеру, когда родилась дочка, слабенькая, почти не дышала — врачи тревожно качали головами, никаких прогнозов. Тогда Валентина вспомнила ту самую молитву…
Может, именно она помогла, или малышка сама так за жизнь цеплялась, но дело кончилось благополучно: дочка выросла, больше никогда не болела.
Так прошли годы. Давно уже нет ни мамы Валентины, ни бабушки — сама Валентина давно уже бабушка. И жила она в том же доме, что когда-то строил дедушка.
Дом оказался крепким — выросла дочка, потом внуки приезжали на лето. Дочка живёт в городе, ей по нраву суета большого мегаполиса.
Настя слушала все эти семейные истории десятки раз, но взрослея всё чаще задумывалась, сколько тайн скрывает это прошлое.
Особенно её занимал вопрос: если дом стоит на бывшей церковной земле, а вдруг здесь зарыты какие-то сокровища?
Вдруг тот поп, что сбежал, что-то спрятал, не всё унёс с собой?
Баба Валя только усмехалась:
— Что там было брать… Церковь бедная, приход небольшой… Да, находили на школьном участке когда-то крестики, мелочь всякую, всё давно в музей отдали.
И всё же, однажды Баба Валя действительно нашла на огороде икону. Весной, когда пьяный тракторист заехал пахать землю под картошку и глубоко загнал плуг, вывернув целые пласты земли вместе с глиной. Позже, когда они с мужем разравнивали грядки, Валентина и нашла ту самую икону — старую, почерневшую от земли.
Сначала подумала, что кусок доски, хотела выбросить, а потом разглядела лик. Никому о находке не сказала, мужу запретила языком трепать. Икону аккуратно оттёрла, высушила, в шкаф спрятала. Долго не могла понять, кто на ней изображён, а однажды, когда попала во вновь открывшуюся церковь в райцентре, увидела похожий образ — святой Пантелеймон, защитник от всех болезней.
Когда на пенсию вышла, дедов дом стал ей особенно дорог, она всё больше верить начала, всё чаще вспоминала бабушкину молитву. Так икона заняла почётное место — как полагается, в красном углу.
Вот такие были истории из прошлого…
И всё же взрослея, Настя считала, что есть ещё загадки на месте, где живёт баба Валя. Возможно, старушка и сама о них не знает. Однажды, лет в пятнадцать, Настя предложила отцу проверить бабушкин участок с металлоискателем. Отец заинтересовался, нашёл прибор, баба Валя — со смехом — разрешила «шарить по двору». И, конечно, ничего толком не нашли: старые миски, гвозди, да всякие железяки.
Но не только юная Настя интересовалась историей дома: однажды к бабе Вале заявились важные люди из райцентра, что-то убеждали, говорили… Старушка поохала, покричала на них, погнала прочь:
— Ишь вы, — возмущалась потом, — хотели мой дом на музей променять. Мол, тут жил первый директор, давайте дом-памятник делать.
Что за чушь? Дед когда жил, а я сейчас здесь. Не надо мне, чтоб чужие люди ходили! Не музей — а дом, мой родной дом. Вот помру, потом делайте, что хотите.
Настя тогда не понимала, почему бабушка так сердится — ей казалось, ведь это почётно, дом-памятник! Только повзрослев, поняла: бабушка права. Дом — прежде всего семейное гнездо, а не место для чужих глаз.
Прошли годы. Настя окончила школу, потом ВУЗ, устроилась в хорошую фирму экономистом. И всё равно, каждый отпуск — к бабушке в деревню…
Так сладко было просыпаться у бабушки, на мягких, пышных подушках, слышать крик петуха с соседского двора, ощущать аромат свежей выпечки — баба Валя с утра уже пекла свои фирменные оладушки.
Хоть ей давно уж за восемьдесят, а ладушки — пышные, мягкие, с румяной корочкой, выходили у неё просто изумительные.
Хозяйка баба Валя была отменная: сама капустку на зиму квасила, закатки делала всевозможные, и при каждом отъезде Насти старалась засунуть ей в сумку хоть пару банок, про запас. Настя, конечно, никогда не отказывалась, хоть в городе эти запасы и не нужны были — но обидеть бабушку боялась. Да и правда, всё у бабы Вали было вкусное и душевное.
Настя очень любила бывать в этом простом деревенском доме.
— Внученька моя, ладушки готовы! — звала бабушка, подглядывая в комнату — будто чувствовала, когда внучка просыпалась.
Между ними была какая-то незримая, но прочная нить. Эти "ладушки"... Так баба Валя называла оладьи всегда, чем вызывала улыбку на лице Насти и полное ощущение счастья — будто она в самом лучшем месте на свете.
Однажды Настя приехала не одна — с Максимом. Познакомились случайно, на юбилее фирмы, где Максим отвечал за техническое оборудование. Парень оказался не начальником и не бизнесменом, но очень добрым и милым. Между молодыми людьми быстро вспыхнула искра.
Максим был родом из глубинки, о семье рассказывал мало: родители умерли, когда он был ребёнком, воспитывала тётка. После школы — сразу в город, всё добивался сам. Жил на съёмной квартире, водил недорогой автомобиль — и был этим доволен.
Настя не считала это недостатком, верила: главное, что они нашли друг друга, а всего остального добьются вместе. Вскоре Максим переехал к ней, в квартиру, которая досталась Насте после смерти бабушки Оли.
Девушка познакомила родителей с Максимом — те приняли его хорошо: нравится дочке, пусть живёт. А через несколько месяцев Настя уже привезла Максима к бабе Вале, открыто представив как жениха. В скором будущем они планировали поход в ЗАГС...
Бабушке Максим понравился, только обронила она в разговоре с Настей, что паренёк не так просто, как кажется. Девушка только улыбнулась, а ей не нужен простак.
продолжение