— Ты, Лен, уютная. Как старые тапочки. А мне сейчас нужны туфли для марафона. Лариса — это... это другой темп, понимаешь? Другая орбита. Она не просто женщина, она партнёр. С ней я наконец-то реализую свой потенциал, а то с тобой мы закисли в этом болоте. Без обид, ладно?
Никита говорил это, аккуратно складывая свои рубашки в чемодан. Он даже не смотрел на Елену. Его голос звучал не виновато, а назидательно, словно он объяснял неразумному ребёнку, почему тот не может пойти на взрослый праздник.
Лариса. Елена знала её. Это была не юная фифа с надутыми губами, нет. Лариса была финансовым директором в смежной фирме. Ровесница Никиты, жёсткая, подтянутая, с вечным Bluetooth-гарнитуром в ухе и взглядом, который мог заморозить горячий чай. Женщина-успех. С такой не стыдно прийти на деловой ужин. С Еленой, видимо, было стыдно.
— Квартиру продаём, — бросил Никита, защёлкивая замок чемодана. — Деньги пополам. Я всё посчитал, это честно. Мне сейчас нужен капитал для входа в бизнес Ларисы. А тебе... ну, купишь себе студию где-нибудь в спальнике. Тебе же много не надо. Артём уже взрослый.
Артём, их сын, стоял в дверях. Ему было двадцать два, он только закончил бакалавриат и смотрел на отца с таким тяжёлым презрением, что Елене стало страшно. Но Никита этого взгляда не заметил. Он уже был на «другой орбите».
Развод прошёл быстро. Трёшку, в которой вырос Артём, продали. Никита забрал свою долю с жадностью голодного волка — ему не терпелось вложить эти миллионы в какой-то «прорывной проект» своей новой пассии.
Елена осталась с деньгами на руках и звенящей пустотой внутри.
Она сидела на съёмной квартире, глядя на выписку с банковского счёта. Сумма была приличная, но на хорошую квартиру в центре не хватало. На окраину ехать не хотелось — там тоска.
— Мам, — Артём подвинул к ней чашку с чаем. — О чём ты думаешь?
— О том, что жизнь кончилась, Тём. Мне сорок восемь. У меня ни дома, ни мужа, ни перспектив. Отец прав, я — старые тапочки.
— Отец — идиот, — спокойно отрезал сын. — Вспомни, о чём вы говорили последние десять лет? Каждые выходные?
Елена грустно усмехнулась.
— О доме. О большом деревянном доме с камином. Чтобы лес рядом. Чтобы собака во дворе. Мы даже проект выбрали... пять лет назад.
— Мечта была твоя, мам, — Артём сел напротив и посмотрел ей в глаза. — Папа только кивал и пил пиво перед телевизором, пока ты рисовала планировки. Это ты хотела сад. Ты хотела веранду. Ты хотела печь пироги на большой кухне.
Елена замерла. А ведь правда. Никита хотел «статусный коттедж», чтобы хвастаться перед друзьями. А уюта, тепла, запаха дерева хотела она.
— У меня не хватит денег, — прошептала она. — И сил. Я же женщина. Стройка — это ад. Меня обманут, кинут, закопают в фундамент.
— Не кинут. Я помогу. У меня удалёнка, буду контролировать. Давай, мам. Иначе ты сейчас купишь эту бетонную коробку и засохнешь там от тоски. Для себя.
И Елена решилась. Это было похоже на прыжок в ледяную воду.
Участок нашли быстро — старый, заросший малинником, но с крепкими соснами по периметру и, главное, недорогой. Сносили гнилую развалюху, корчевали пни. Елена приезжала туда в выходные, месила грязь резиновыми сапогами и плакала. Ей было страшно до тошноты.
В голове крутились слова Никиты про «болото». Может, он прав? Куда она лезет? Надо было брать студию, сидеть тихо, вязать носки.
Но потом приехала бригада.
Бригадир Михаил оказался полной противоположностью Никиты. Коренастый, немногословный мужик лет пятидесяти, с руками, в которые въелась строительная пыль. Он не сыпал терминами про «орбиты» и «потенциал». Он смотрел на чертежи, хмурился и говорил:
— Здесь перерасход арматуры. Зачем вам столько? Можно сэкономить тысяч тридцать, на прочности не скажется.
Поначалу Елена видела в нём врага. Подруги запугали: «Строители — это мафия, только отвернись — цемент украдут!». Она пересчитывала мешки со смесью, требовала чеки за каждый гвоздь, звонила Артёму по видеосвязи, чтобы тот подтвердил правильность укладки труб.
Михаил терпел. Он молча переделывал сметы, спокойно объяснял, чем газобетон отличается от пеноблока, и почему крышу надо делать сейчас, пока дожди не зарядили.
— Елена Викторовна, вы бы отдохнули, — сказал он однажды, когда она в очередной раз примчалась на объект после работы, дёрганая, с серым лицом. — Мы не убежим. И дом ваш никуда не денется.
— Я не могу отдыхать, — огрызнулась она. — Это всё, что у меня есть. Эти деньги... они последние. Если что-то пойдёт не так...
— Не пойдёт, — он посмотрел на неё прямо и спокойно. В его глазах не было ни жалости, ни насмешки. Только уверенность. — Я строю как для себя. Репутация дороже. Сядьте вон на пень, чаю попейте.
Он протянул ей крышку от термоса, от которой шёл пар. Чай был с чабрецом. Елена сделала глоток, и вдруг горячая волна пробила плотину внутри. Она разрыдалась. Прямо там, посреди стройплощадки, сидя на пне, в грязной куртке.
Михаил не стал утешать, лезть с расспросами или, не дай бог, обнимать. Он просто отошёл в сторону, дал ей выплакаться, а потом вернулся и сказал:
— Там брус привезли. Хороший, сухой. Пойдёмте принимать?
И она пошла. И с этого дня что-то изменилось.
Стройка — это не романтика. Это пыль, мат, сорванные сроки и вечный поиск компромиссов. Но Елена вдруг обнаружила в себе то, чего не замечала раньше. Жёсткость.
Она научилась торговаться на строительных рынках. Она выучила, что такое «мауэрлат» и «септик переливного типа». Она перестала бояться принимать решения. Раньше любое решение — от выбора обоев до места отдыха — должно было быть одобрено Никитой. А теперь она сама решала: здесь будет окно в пол. И плевать, что это непрактично. Я так хочу.
Дом рос. Сначала фундамент, потом стены, потом стропила, похожие на рёбра огромного зверя.
Артём приезжал почти каждые выходные, помогал таскать, шкурить, красить. Он возмужал, раздался в плечах. Елена смотрела на сына с гордостью. Без отца он не стал хуже. Наоборот, он стал ответственнее.
С Михаилом отношения перешли в стадию тихого, надёжного партнёрства. Он перестал называть её «Елена Викторовна», перешёл на «Лена». Она узнала, что он вдовец, что у него двое взрослых дочерей и что он любит рыбалку, на которую у него никогда нет времени.
Как-то раз, поздней осенью, когда уже вставили окна и запустили отопление, они сидели на полу в будущей гостиной. Пахло свежей стружкой и краской — лучший запах на свете.
— Хороший дом получился, — сказал Михаил, разглядывая потолочные балки. — Крепкий.
— Спасибо тебе, Миш. Без тебя я бы... я бы сбежала на этапе фундамента.
— Сбежала бы, — согласился он, усмехнувшись в усы. — Но вернулась бы. Характер у тебя есть. Спрятан был глубоко, но есть.
Он накрыл её ладонь своей. Ладонь была шершавой, тёплой и тяжёлой. Елена не отдёрнула руку. Ей вдруг стало так спокойно, как не было никогда за двадцать пять лет жизни с «перспективным» Никитой. Там были качели — то восторг от идей, то яма от провалов. А здесь был фундамент.
Тем временем на «другой орбите» у Никиты дела шли, мягко говоря, не очень.
Первый год был эйфорией. Дорогие рестораны, планы по захвату рынка, Лариса, которая восхищала своим интеллектом. Но потом оказалось, что Лариса — это не только интеллект, но и калькулятор вместо сердца.
Деньги от продажи квартиры Никита вложил в её проект — расширение сети салонов красоты. Проект казался верняком. Но грянул кризис, поставки оборудования встали, аренда подорожала. Деньги сгорели. Просто испарились.
Лариса восприняла это стоически. Она была акулой бизнеса, для неё потеря пары миллионов была рабочим моментом. А для Никиты это была катастрофа.
— Ну что ты ноешь? — морщилась Лариса, когда он пытался обсудить их будущее. — Заработай ещё. Ты же мужик.
Но заработать не получалось. На основной работе начались сокращения. Никиту, который привык быть «лицом компании» и красиво говорить на совещаниях, уволили одним из первых. Оказалось, что в трудные времена нужны не те, кто красиво говорит, а те, кто реально пашет.
Лариса терпела его безработицу ровно два месяца.
— Никит, — сказала она однажды за завтраком, не отрываясь от планшета. — Нам нужно расстаться.
— Что? — он чуть не поперхнулся кофе. — Но... Лара, у нас же любовь! Мы же партнёры!
— Партнёрство стало невыгодным. Ты тянешь меня вниз. Твоя депрессия, твоё нытьё, твоя финансовая несостоятельность — это токсично. Мне нужен ресурсный мужчина. А ты... ты пустой. Собирай вещи. К вечеру чтобы тебя не было.
Вот так. Без скандалов, без битья посуды. Просто бизнес-решение. Оптимизация расходов.
Никита оказался на улице. Съёмная однушка в старом фонде, долги по кредитке и полное непонимание, как жить дальше.
Одинокими вечерами, под стакан дешёвого виски, он начал вспоминать Елену. В памяти всплывали картинки: чистые рубашки, горячий ужин, её мягкий голос, её восхищённые взгляды. Как же тепло было с ней! Да, она была «тапочками», но ведь в тапочках удобно! А Лариса оказалась не марафонскими туфлями, а испанским сапогом для пыток.
Он начал наводить справки. Через общих знакомых узнал, что Елена не купила студию.
«Строится где-то в области, представляешь? — рассказывала бывшая коллега. — Совсем с ума сошла баба. Одна, в глуши. Говорят, живёт в недострое, света нет, воды нет. Жалко её».
У Никиты защемило сердце. Жалко. Конечно, жалко. Она же неприспособленная. Наверняка сидит там, в холодной бытовке, и ждёт помощи. Ждёт его. Он ведь мужчина, он знает, как надо. Он приедет, спасёт её, возьмёт руководство стройкой на себя. Она будет счастлива. Она простит. Она всегда прощала.
Он нашёл адрес. Добираться пришлось на перекладных — электричка, потом автобус, потом пешком через поле. Ноябрьский ветер пробирал до костей, ботинки (те самые, статусные, но уже поношенные) скользили по грязи.
Никита представлял себе эту встречу. Он заходит, она кидается ему на шею, плачет. Он великодушно гладит её по голове: «Ну всё, всё, я вернулся. Я понял, что семья важнее карьеры».
Он подошёл к участку, сверяясь с навигатором. И застыл.
Никакой бытовки не было. За аккуратным забором из штакетника стоял Дом. Не замок, не дворец, но добротный двухэтажный дом из бруса, выкрашенный в благородный кофейный цвет.
А главное — окна. Огромные окна первого этажа светились тем самым тёплым, янтарным светом, о котором мечтают все, кто бредёт в темноте.
Никита сглотнул. Это не вязалось с образом «несчастной брошенки».
Он нажал на звонок калитки. Где-то в глубине участка гулко залаяла собака — судя по басу, большая.
Дверь дома открылась. На крыльцо вышла женщина. Никита прищурился. Это была Елена, но... какая-то не такая. На ней был тёплый вязаный кардиган, джинсы и грубые ботинки. Волосы, которые она раньше всегда собирала в скромный пучок, теперь были коротко пострижены — стильно, дерзко.
Она подошла к калитке.
— Лена... Это я. Никита.
Она подошла ближе. Включила фонарь над калиткой. Свет ударил ему в лицо, заставляя щуриться. Она рассматривала его несколько секунд. Не с радостью, не с гневом — с любопытством, как рассматривают старый, забытый в сарае велосипед.
— Никита? Что-то случилось?
— Нет-нет, всё в порядке... Я к тебе. Лена, открой. Нам надо поговорить.
Она помолчала, потом щёлкнула замком.
— Заходи. Только грязь не тащи, у нас чисто.
«У нас». Это резануло слух, но Никита решил не обращать внимания. Мало ли, с собакой, наверное.
Они вошли в прихожую. Он огляделся. Просторная гостиная, объединённая с кухней. Камин — настоящий, живой, в нём потрескивали дрова. Кресло-качалка с пледом. На полу — толстый ковёр. Всё было сделано с таким вкусом и любовью, что у него перехватило дыхание.
Это была ЕГО мечта. Ну, он так считал. Это он должен был сидеть у этого камина с бокалом коньяка.
— Ленка... — он выдохнул, и голос его задрожал. — Как же тут... круто. Ты молодец. Правда. Я не ожидал.
— Спасибо, — она стояла, скрестив руки на груди. Не предлагала чай, не приглашала сесть.
— Понимаешь, Лен... Я много думал. О нас. О Ларисе. Это была ошибка. Помутнение. Кризис среднего возраста, будь он неладен. Я понял, что настоящее — оно здесь. С тобой. Мы же столько лет вместе. Мы родные люди.
Он сделал шаг к ней.
— Я готов всё забыть. Твою самодеятельность, то, что ты строилась без меня... Я прощаю. Я хочу вернуться домой. Я помогу тебе здесь. Мужская рука-то нужна. Дом — это хозяйство сложное, тут без мужика никак.
Елена смотрела на него, и в уголках её губ появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Но глаза оставались серьёзными.
— Мужская рука? — переспросила она.
В этот момент со стороны кухни послышались шаги. Тяжёлые, уверенные.
В гостиную вошёл мужчина. В простой футболке и спортивных штанах, с кружкой в руке. Крепкий, седоватый, с усами. Он выглядел здесь абсолютно органично, как этот камин или стены.
Следом за ним вышел Артём.
— О, папа, — сын удивился, но без радости. — Какими судьбами?
Никита переводил взгляд с Елены на незнакомого мужика, потом на сына.
— Это... кто? — спросил он, указывая на усатого.
— Это Михаил, — спокойно ответила Елена. — Мой муж. Гражданский пока, но это детали.
Михаил спокойно отхлебнул из кружки, глядя на Никиту с лёгким прищуром профессионала, оценивающего кривую стену.
— Вечер добрый, — прогудел он басом. — Помощь нужна? Или вы так, в гости?
Никита смотрел на них. Трое. Семья. Цельная, спаянная общим делом, общим трудом. А он — пахнущий перегаром и дешёвым дезодорантом, стоит посреди их счастья как инородное тело.
— Лен... — он попытался в последний раз поймать её взгляд. — А как же... двадцать пять лет?
— Они остались в прошлой жизни, — ответила она. — Вместе со старыми тапочками. А теперь у меня другая обувь. Удобная. Походная. Для строительства.
Она подошла к двери и открыла её.
— Прощай, Никита. И спасибо тебе.
— За что? — опешил он.
— За то, что ушёл. Если бы ты остался, я бы так и умерла, мечтая о камине и глядя на тебя на диване. Ты дал мне пинок. Болезненный, но полезный.
Никита брёл к автобусной остановке в полной темноте. Грязь под ногами чавкала, холодный ветер хлестал по лицу.
Он обернулся.
Вдалеке, сквозь сосны, светились окна дома. Там, за стеклом, двигались силуэты. Вот Елена что-то ставит на стол. Вот Михаил подкладывает дрова в камин. Вот Артём смеётся.
Там была жизнь. Настоящая, тёплая, вкусная. Жизнь, которую он откладывал на потом, ожидая «лучших времён» и «правильных орбит». А Елена взяла и построила её. Без него.
Он понял самое страшное: он не просто потерял женщину. Он потерял своё место в этом мире. Мечту нельзя поделить при разводе, как ложки и вилки. Она остаётся с тем, у кого хватает смелости взять в руки молоток и начать забивать гвозди, пока другие болтают о высоких материях.
Автобус мигнул фарами из темноты, забирая его обратно в холодную, пустую реальность.