Харизма Евдокии Урусовой была такого калибра, что хватало одного ее появления в кадре, чтобы роль запомнилась навсегда. Аристократизм был не просто одной из ее ролей — он был ее сутью, проступавшей в стати, жестах, в самой ткани голоса. Зрители аплодировали мастерству перевоплощения, не подозревая, что видят не игру, а саму жизнь, пропущенную через призму судьбы. Что же таилось в глубине ее проникновенных, печальных глаз? Почему ее настоящее молчало о прошлом?
Лето 1938-го. Вагон «Красной стрелы», готовой умчать актрису на ленинградские гастроли, стал для Эды Урусовой последним островком прежней жизни. Для потомственной княжны и ведущей актрисы путь оказался иным — в кромешную тьму, которую она позже вспоминала как «ужасный кошмар».
Где-то там, в другой жизни, остался ее шестилетний сын — мальчик, с рождения переносивший мучительные операции из-за дефекта нёба и заново учившийся произносить слова. Его собственная борьба, полная боли и лишений, по сути, только начиналась.
Череда потерь обрушилась на Эду с пугающей методичностью. 1935-й: арест сестры с мужем; 1937-й: их расстрел. 1938-й: гибель отца, князя Юрия Урусова, в воркутинском лагере. 1939-й: смерть матери-графини в киргизской ссылке. 1940-й: на Колыме умирает ее муж, Михаил Унковский, потомок адмирала Унковского и скрипичного мастера Ауэра.
Причина этой трагедии словно была записана в её родословной. По отцу — связь с Александром Невским и Дмитрием Донским. По матери — родство с плеядой великих литераторов. В новую эпоху их корни стали смертным приговором.
Детская мечта о сцене, взращенная уроками пения, языков и изящной верховой езды, осуществилась в 1928 году — Эда вошла в труппу театра имени Ермоловой. И не просто вошла, а стремительно взошла: за одно десятилетие полтора десятка главных ролей сделали ее ведущей актрисой.
Те годы, вероятно, стали для нее оазисом счастья и гармонии. Четыре спектакля в репертуаре, творческие поиски в разных жанрах, любимый муж — коллега по театру, подрастающий сын… Жизнь обрела ясный и плодотворный ритм.
Первая трещина на этом идеальном фасаде появилась в 1935-м с арестом отца, сестры Елены и ее мужа. Еще никто не мог представить, во что это выльется, — даже когда спустя два года супругов расстреляли, оставив сиротой их маленького сына. Летом 1937-го мир еще пытался жить по старым законам: коллега Василий Качалов подписывает Эде фото с «лучшими пожеланиями», ей доверяют роли в двух новых постановках, а сам Эйзенштейн приглашает на пробы в «Александре Невском». В начале 1938-го ее и вовсе представляют к званию Заслуженной артистки РСФСР. Казалось, трагедия обходит ее стороной, но это была лишь иллюзия, последний акт перед падением занавеса.
Судьба протягивала ей последнюю соломинку: один осведомленный знакомый настойчиво советовал бросить всё — дом, сцену — и бежать с сыном куда глаза глядят. Но Эда не могла поверить в такую опасность и, преданная своему театру, отказалась его покинуть.
Эта верность оказалась роковой ошибкой. 20 июня 1938 года приговор по печально известной 58-й статье за «контрреволюционную деятельность» поставил крест на её прежней жизни — 10 лет исправительно-трудовых лагерей. Вскоре её жизнь покатилась на Восток, в скрежещущем арестантском вагоне.
Самым горьким, о чём она так и не узнала, стало не юридическое обвинение, а удар в спину от самых близких. Коллеги, с которыми она делила сцену, уже арестованные, оговорили её, подтвердив «активное участие» в мифической организации. А родной Театр имени Ермоловой, вместо того чтобы вступиться, подписал ей смертный приговор в виде ужасающей характеристики.
Девять лет в Дальлаге не просто не сломили княжну — они отточили ее стальной характер. Проявила она его еще по дороге в лагерь, когда уголовники принялись обирать «контриков». В ответ на угрозы Эда не закричала и не отступила. Молниеносно разбив кулаком окно вагона, она выставила вперед руку с зажатым осколком стекла, превратив его в грозное оружие. Этого хватило, чтобы нападавшие отступили. Позже ее, непокорную, высадили на станции Известковая — одной из первых строек БАМа.
В лагере ее бросали на самые тяжелые работы: она валила лес, тянула неподъемные тачки, доила коров, вела счета и даже работала топографом. Каждое новое дело было битвой, и каждую битву она принимала.
Случай, похожий на чудо, вдохнул в неё жизнь. В театре культурно-воспитательного отдела Бамлага вольнонаемная актриса не смогла выйти на сцену — родила прямо накануне премьеры.
В панике искали замену и нашли… поблизости, за колючей проволокой. Так княжна Урусова вновь ступила на подмостки. И очень скоро не просто играла, а стала душой лагерной труппы: ведущей актрисой, а затем и режиссером. Холод, голод и унижения отступали перед возможностью заниматься любимым делом.
Потом она вспоминала:
«Вряд ли были у меня когда-либо еще такие благодарные зрители».
Она балансировала на грани, едва выживая. Жестокое обострение язвы, цинга, отнявшая все зубы… Спасали её коллеги по лагерному театру, выменивая скудные хлебные пайки на деревенское молоко.
Но, видимо, в ней действительно жила неистребимая удача — даже здесь она сумела найти любовь. Её избранником стал Александр Блохин, «социально-вредный элемент», сын артистов Большого театра, чьи балетные навыки нашли неожиданное применение в лагере. Вместе они ставили и сами исполняли отрывки из «Свадьбы в Малиновке», создавая островок праздника среди окружающего ада.
В год Победы пришла и личная победа — срок ей сократили на год. Но, досрочно освободившись в 1947-м, она не уехала, а ещё целый год играла в лагерном театре уже вольнонаемной — возможно, чтобы быть рядом с Блохиным. И только потом, вместе с ним, она вернулась в Москву.
Возвращение из лагеря не означало возвращения к жизни. Дорога в собственную столицу для них была наглухо перекрыта — как и в любой крупный город. Найдя пристанище в тихом Александрове, они перебивались редкими концертами, и казалось, судьба окончательно определила их участь быть на обочине.
Но удача, не раз спасавшая Эду, улыбнулась вновь: на актерской бирже она нашла вакансию в Угличском драмтеатре. И на этот раз счастье было на двоих: она — актрисой, он — администратором. В их жизнь, наконец, вернулась стабильность, а в январе 1949-го ее дополнил и сын Юрий, 17-летний юноша, приехавший к матери.
Казалось, после долгой бури наступил штиль.
Спокойная жизнь оказалась миражом, длившимся недолго. 25 мая 1949 года судьба вновь нанесла удар — Эду Урусову арестовали повторно. Её новым пристанищем на несколько месяцев стало таёжное село Тасеево в Красноярском крае, откуда ей чудом удалось перебраться в суровый Норильск.
И здесь её вновь спасло везение в образе преданного мужа: Александр Блохин разыскал её и приехал в Заполярье. В Норильском драмтеатре они снова обрели своё место — она на сцене, он за кулисами в роли администратора.
К слову, в те годы Норильск был странным культурным феноменом — местом ссылки для блестящих актёров. На одной сцене с Урусовой играли будущие легенды: Георгий Жжёнов и Иннокентий Смоктуновский. В этом ледяном аду, скованные общей судьбой, они держались вместе, создавая искусство наперекор системе и поддерживая друг друга как могли.
Летом 1954-го в суровое норильское Заполярье, преодолевая тысячи километров, прилетел её сын Юрий — уже почти дипломированный специалист. Встреча после стольких лет разлуки, выпавших на самое становление юности... Как вынесло эти тяготы её материнское сердце, разрывавшееся между лагерной колючкой и тоской по ребёнку, — представить невозможно.
Когда весной 1955-го Эда с мужем наконец-то смогли вернуться в Москву, сын уже строил свою жизнь в Ленинграде. И главный вопрос оставался открытым: смогли ли они, пронзенные годами насильственной разлуки, заново собрать рассыпавшуюся связь и стать по-настоящему близкими людьми?
Возвращение в Москву для Эды и Александра было как прибытие на другую планету. В их паспортах больше не было позорных штампов, они были чисты и свободны. Но цена этой свободы оказалась выжжена на их собственном теле: обострение язвы, дистрофия в последней стадии... В Институте Склифосовского Эду, истощенную до предела, месяцами буквально возвращали к жизни.
Начинали с коммунальной квартиры. Потом, через ходатайство Министерства культуры, Эду чудом восстановили в родном театре Ермоловой. И лишь после окончательного возвращения на сцену, они получили однокомнатную квартиру.
Актриса вспоминала:
«В театре меня, конечно, никто не ждал. Мои года уже приближались к 50-ти, а таких актрис там и без меня хватало… В театр приняли, но ролей никаких не давали… Даже понизили ставку с высшей, которая была у меня до ареста. И вдруг меня назначают на роль в пьесе «Преступление и наказание»… За ней последовали и другие роли. И все успешнее и успешнее...
И вот однажды актриса Угрюмова, которая недавно перешла из другого театра.., говорит: «Ты знаешь, что ты играешь мои роли?» Оказывается, ее муж занимал высокий пост, и она попросила его надавить через министерство, чтобы ей дали роль. А… чиновник перепутал фамилии… Вот он опять счастливый случай!»
Вспомнили ее и кинематографисты. Хотя её киногероини чаще оставались в тени, каждая роль Урусовой была подобна ограненному алмазу — небольшому, но сверкающему безупречным мастерством. Вспомнить хотя бы тещу Воробьянинова у Гайдая, Чарскую в «Ларце Марии Медичи» или особенно пронзительную Агнессу Ивановну в «Курьере» Шахназарова...
И наконец-то, спустя десятилетия скитаний и страха, жизнь Эды Юрьевны обрела долгожданную полноту. Она жадно навёрстывала упущенное: вечера в театрах на премьерах, поездки в Ленинград к сыну, долгие часы за чтением. И рядом был муж, Александр, нашедший себя в руководстве танцевальным коллективом. Их общий быт тоже наладился — соединив две квартиры Свою и родителей Александра), они обосновались в уютном Трехпрудном переулке. Да и сын Юрий уже построил свою собственную семью.
Но судьба, казалось, испытывала её на прочность до самого конца. Пройдя сквозь ад лагерей и сохранив внутреннюю свободу, Эда столкнулась с испытанием, против которого не было защиты: её собственное тело стало её тюрьмой. Ноги, прошедшие тысячи километров лагерных дорог, теперь отказывались служить. Ни усилия лучших врачей, ни санаторное лечение, ни даже Президентская пенсия не могли остановить болезнь — суставы бесповоротно сдавались.
Обезболивающие и трость стали её неизменными спутниками, а каждый выход на сцену превращался в личный подвиг. И когда в родном театре Ермоловой ей перестали давать роли, она не сдалась — ушла в Новый драмтеатр к Львову-Анохину. И он, понимая её величие, создал спектакль специально «под Урусову». Спектакль стал последним в её жизни — и самым важным, доказательством того, что её воля сильнее немощи тела.
Княжна Эда Урусова ушла из жизни в звании народной артистки РСФСР. Ей было 88 лет. Она отвоевала у судьбы право уйти не побеждённой узницей своего тела, а триумфатором, до последнего вздоха остававшимся Актрисой.
Также смотрите: