Не родись красивой 14
Кондрат погрузился в свои мысли, не замечал ничего вокруг. Он был в той новой жизни, которую ему только что нарисовал комиссар. И чем больше он думал, тем сильнее в нём рос огонь — горячий, резкий, нетерпеливый. Наконец, Кондрат опомнился, встрепенулся, быстрым шагом поспешил догнать гостя, которого сопровождал Степан Михайлович. Оба они направились в контору.
Кондрат прошел мимо Маринки, которая стояла, чуть пританцовывая под гармóнь, и внимательно следила за Кондратом.
Она всё собрание в упор смотрела на него, ловила его взгляд — но он смотрел мимо. Вот и сейчас - никакого внимания. Маринка вздернула подбородок, повела плечом. Показывать другим свои страдания было не в её характере. Но внутри, глубоко, таилась горечь: не видит её Кондрат, не замечает.
В деревне Маринку считали невестой завидной. В любом деле – впереди всех. Весёлая, бойкая, разговорчивая. Красивая, с большими глазами и тяжёлыми косами. К тому же, и приданное обещало быть богатым. Подмигни она деревенскому парню – любой бы за ней пошел. А вот Кондрат будто забыл о Маринке.
Парня тянуло к новому делу, к Степану, к взрослым и важным разговорам, к поездкам в уезд. Сейчас он искал не девичий шепот, а революционную горячку, разговоры про власть, про землю, про борьбу.
Маринка терпеливо ждала момента, когда он улыбнётся ей, заметит.
А Кондрат будто боялся, что простая деревенская любовь отвлечёт его от важного дела. Он видел в Маринке не девушку, а часть старой, прежней жизни — той, что, по словам комиссара, должна уйти в прошлое.
Гармошка запела громче, молодёжь начала плясать. Маринка пошла в круг. Рядом сразу же возник Федька Осипов, долговязый, кудрявый парень. Он петухом ходил вокруг Маринки, не скрывая, что та ему нравится.
А Маринка — будто слепая. Для неё существовал только Кондрат Миронов.
Было в Маринкиной влюблённости что-то строптивое, горячее, что-то девичье отчаянное: кого хочу — того и выбираю. Она принимала, что Кондрат думает только о новом порядке, собраниях, списках, и смотрит на всех с подозрением, кто, по его мнению, «жирует».
Маринка мечтала: вот придёт он с собрания, улыбнётся ей, скажет доброе слово… Но теперь Кондрат не замечал ни её новых косынок и кофточек, ни того, как она сердечно поёт, будто для него одного.
Когда-то, пару лет назад, когда они были подростками, Маринка ему нравилась. Он даже думал, что мог бы жениться на ней: девка она работящая, весёлая, с приданным — грех таких невест упускать. Но то было до перемен, до комиссаров и красной ткани на столе, до мысли, что он, Кондрат Миронов, может стать человеком «с властью».
Сейчас же Маринка казалась ему частью старого уклада — девка простая, деревенская, со своим бесконечным хозяйством, песнями, смехом. Не то чтобы Кондрат презирал это — просто он хотел большего. Хотел вырваться туда, где бурлит новая жизнь.
К тому же, Маринка была дочкой Петра Завиваева.
Кондрат помнил, как его отец, Фрол ходил к нему кланяться да просить лошадь.
А Пётр сказал своё твёрдое:
— Лошадь не дам.
И будто плюнул в душу.
Отец не обиделся, а Кондрат злился. Хотя и сам понимал, почему тот отказал: пожалел скотину, берег её.
А потом — когда, уже став помощником Степана, Кондрат видел как Петр глядел на него с насмешливой холодностью, точно говорил без слов: «Куда ты, голыдьба, влез? Тебе ли чужой жизнью распоряжаться?»
В Кондрате раз за разом вспыхивала упругая, колючая ненависть. Он понимал — Пётр прижимист, но работящий, не злой, но душа юного вожака кипела. Ему казалось, что он служит великому делу, а Пётр — мешает. Не разделяет. Смеётся.
И оттого Маринка становилась для него словно чужой. Как будто в её косах и смехе виделось эхо отцовского взгляда.
Она с нетерпением ждала сегодняшнее собрание. Знала, что Кондрат там будет и, возможно, именно сегодня посмотрит, наконец, по-другому…
Она тщательно собиралась: заплела косу, вплела в неё новую голубую ленту, которую берегла “на случай”. Надела чистую кофточку — белую, с вышитыми красными цветочками по вороту. Крутилась перед зеркалом, щёки полыхали от волнения и от надежды: «Вдруг он взглянет? Улыбнётся? Может, подойдёт? Хотя бы слово скажет… хоть одно…»
В её горенку заглянул отец.
— И чему ты радуешься? — сказал он, словно бросил камень. — Вон что вокруг делается. Каждый день всё хуже. Теперь ещё придумали — всё общее будет. И корову отдай, и лошадь отдай.
Он замолчал, но в глазах загорелось что-то мрачное, тяжёлое. Пётр прошёлся по узкой комнатке короткими шагами, поглядел в окно, как будто ждал беды с той стороны.
— Нет, — сказал он себе под нос, но так, чтоб и дочь слышала. — Не отдам. Моё это. Сам нажил, сам берег. Кто они такие, чтоб я им своё отдавал?
Маринка знала эти отцовские разговоры. Последние недели он ходил мрачнее тучи, бормотал себе под нос: “Как же так? Как же такое возможно?” Она слушала. Не понимала, отчего отец так волнуется? Вот и сейчас портит и себе и ей перед вечером настроение.
— Да ладно тебе, тять, — сказала Маринка, застёгивая на груди маленькие круглые пуговки. — Мы ж не помещики. Мы своё руками заработали. Даже если одну лошадь отдашь — другая останется.
Пётр зыркнул на неё, как на человека, который в простой вещи не доглядел самого главного.
— Глупая, — сказал сухо. — Как же я её отдам? Она моя. За деньги куплена, кровные. А кто в поле работать будет? Ты, что ли? Или эта новая власть? Они-то только и знают, что языком молоть. А горбом кто работать станет?
Маринка опустила глаза, но не отступилась.
— Тять… говорят, новая жизнь будет лучше прежней.
— Говорят… — мрачно передразнил Пётр. — Говорить — не пахать. Что скажут, то и повторяете. Не нравится мне всё это. Не добром пахнет.
Он шагнул ближе, будто хотел ещё что-то сказать, но задержался, приглядываясь к дочери. Глаза дочери блестели, щёки горели. Похоже, собрание её привлекало не речами комиссара.
Петр вздохнул. Подумал о том, что дочка еще глупая, хотя и выросла до поры замужества. Вышел из Маринкиной светелки.
— Ты не пойдёшь на собрание? — спросил он жену.
— Пойду, послухаю, чего скажут, - ответила та.
— Послухаю, — передразнивал он её тонким голосом. — Послухаю, что городской комиссар скажет… Да что он скажет? Всё одно и то же. Что все равны, что жить станем одинаково. А когда такое было? — Пётр махнул рукой. — Не будет. А вот дров наломать можно. Да таких, что век не разгребёшь.
Он повернулся. Стал неторопко собираться. В сенях задержался, тяжело постоял, будто прислушиваясь к себе. Потом громко сказал жене:
— Пойдём, мать. Надо среди людей быть. Теперь дудеть придётся в одну дуду с новой властью.
Жена только вздохнула.
**
Собрание закончилось, народ хлынул на улицу. Старики, зябко запахивая полушубки, бабы и мужики, обсуждая услышанное, неторопко расходились по домам.
В избе набирало силу молодое дыхание: переливы гармошки взметнулись в пространство, будто птица сорвалась с ветки.
Девки, едва услышав весёлые наигрыши, сразу встрепенулись, повели плечами, заулыбались — и пошли в пляс. Парни один за другим ступали ближе: сначала сдержанно, будто нехотя, но уже через минуту выстукивали дроби хромовыми сапогами.
Изба ожила: стены будто раздвинулись — стало просторно от смеха, голосов, задора.
В это время Кондрат со Степаном провожали в дорогу комиссара. Тот хлопал Кондрата по плечу так, как хлопают уже почти равного — и хвалил за толк и расторопность. Все списки были умело оформлены и предоставлены. Степан довольно кивал, а Кондрат, хотя и держался чинно, внутри кипел радостью: его заметили, его хвалили, значит, он нужен.