Глава 16. Киямет (Судный день)
29 мая 1453 года. 01:30 ночи. Стены Константинополя.
Мир не просто замолчал. Он задержал дыхание.
Это была не тишина спящего города, а вязкое, тягучее безмолвие перед эшафотом. В этой темноте, густой, как дёготь, слышалось лишь тяжелое дыхание тысяч людей и скрип кожи доспехов.
Стены древнего города, израненные неделями осады, чернели на фоне беззвёздного неба, словно хребет умирающего дракона.
Внезапно тьма взорвалась.
Не было никакого предупреждения. Не было нарастающего гула. Ад разверзся мгновенно.
Сотни барабанов ударили в унисон, заставляя землю дрожать. Взвыли зурны — пронзительно, как шакалы, чующие кровь. Тяжелые медные литавры разорвали воздух, и пятьдесят тысяч глоток исторгли единый клич, от которого, казалось, треснул сам небесный свод:
— АЛЛАХ!!!
Звуковая волна ударила в каменную кладку с такой силой, что с зубцов посыпалась вековая пыль.
На холме, возвышаясь над морем факелов, застыл Султан Мехмед. Его лицо, бледное и решительное, напоминало маску, высеченную из мрамора. Пальцы в перчатке до белизны сжали рукоять сабли. Молодой правитель видел, как первая волна — азапы и башибузуки — сорвалась с цепи.
Это не напоминало атаку армии. Это была лавина из плоти, лохмотьев и ярости. Тысячи добровольцев, иррегулярные части, собранные со всех концов Империи, бросились в чёрную пасть рва.
Они бежали не за золотом. Они бежали за смертью.
Вооруженные чем попало — кто пращой, кто кривым ятаганом, кто самодельным копьём, а кто и просто дубиной, — они неслись вперед. В руках — хлипкие лестницы и вязанки хвороста. Их задача была жестокой и простой: своими телами заполнить ров, затупить мечи греков и измотать защитников до предела.
— Вперёд! Не останавливаться! — ревели десятники, подгоняя задние ряды.
На стенах Константинополя ад встретил ад.
Император Константин XI Драгаш и Джованни Джустиниани Лонго не смыкали глаз уже третьи сутки. Когда снизу накатила людская волна, они были готовы.
— Огонь! Во имя Христа, огонь! — голос Джустиниани, хриплый от дыма, перекрыл грохот барабанов.
Сверху полился смертоносный дождь. Стрелы, арбалетные болты, камни и куски свинца косили наступающих рядами. Но самым страшным был Греческий огонь. Жидкая смерть с шипением вырывалась из медных сифонов, превращая ночь в день.
Люди вспыхивали, как сухие факелы. Вопли горящих заживо смешались с боевым кличем, создавая симфонию безумия. Запах паленого мяса, серы и пороха мгновенно забил ноздри.
— Еще! — шептал Мехмед, наблюдая за бойней с холма. Его глаза лихорадочно блестели. — Не давайте им дышать! Пусть захлебнутся в усталости!
Два часа длилась эта бойня. Башибузуки лезли на стены, словно муравьи, цепляясь за камни ногтями, зубами, карабкаясь по телам павших товарищей. Греки рубили их топорами, сталкивали лестницы, сбрасывали на головы кипящее масло. Рвов уже не было видно — их дно выстилали тысячи тел.
Защитники начали уставать. Руки бойцов на стенах налились свинцом, мечи стали неподъемными.
Мехмед, обладавший чутьем хищника, уловил этот момент.
— Довольно, — тихо произнес он, но чауши поняли его без слов.
Барабаны резко изменили ритм. Глухой, тяжелый, ритмичный бой возвестил о конце хаоса и начале войны.
— Назад! Отойди! — закричали командиры, кнутами отгоняя уцелевших башибузуков, расчищая путь для настоящей силы.
В серых предрассветных сумерках заблестела сталь. В бой вступали Анатолийские львы.
Это были не оборванцы. Это были профессионалы Исхак-паши. Закованные в кольчуги, дисциплинированные, фанатично преданные. Они шли ровными, плотными рядами, сомкнув щиты, не обращая внимания на свист стрел и стоны умирающих под ногами.
— Урбан! — крикнул Султан, повернувшись к венгерскому инженеру. — Разбуди своего монстра!
Гигантская пушка «Базилика», остывшая за ночь, снова открыла черную пасть. Земля содрогнулась. Ядро весом в полтонны с чудовищным воем ударило в палисад — то самое деревянно-земляное укрепление, которое Джустиниани с таким трудом возвел на месте рухнувшей стены.
Удар был страшным. Земля вздыбилась фонтаном, бревна разлетелись в щепки, превратившись в шрапнель, косящую защитников не хуже стрел.
Бой перерос в мясорубку. Анатолийцы ворвались в пролом, и началась резня в упор. Лязг стали о сталь стал оглушительным.
— Держитесь! — ревел Джустиниани, размахивая двуручным мечом, снося головы османским чавушам. — Они — люди! Они тоже умирают!
Рядом с генуэзцем сражался Император. Константин сбросил пурпурную накидку, оставаясь в простых, побитых доспехах. Его лицо было черным от пороха, а меч — красным по самую рукоять.
— За Город! За Веру! — кричал Василевс, отбивая удар ятагана щитом и нанося ответный выпад.
Казалось, Константинополь устоит. Отчаяние придавало грекам силы титанов. Анатолийцы, несмотря на свою доблесть и численный перевес, начали медленно откатываться назад. Стена была слишком высока, а воля защитников — слишком крепка.
Рассвет начал окрашивать небо в грязно-серый цвет.
Мехмед увидел колебание своих войск. Он заметил, как дрогнули ряды анатолийцев, как они начали пятиться под напором закованных в латы итальянских наемников.
Великий визирь Халил-паша, стоявший поодаль, нервно теребил бороду. Он уже открыл рот, чтобы произнести свою любимую фразу о необходимости отступления и мирных переговорах, но Султан опередил его.
Взгляд Мехмеда стал страшным.
— Ни шагу назад, — прошипел он.
Фатих ударил шпорами коня и вылетел на самый край холма, туда, где застыла его последняя надежда. Его гвардия. Его личная стая.
Двенадцать тысяч янычар.
Они стояли неподвижно, словно статуи, высеченные из белого камня. Белые войлочные шапки, длинные мушкеты, отборные ятаганы. Они не кричали. Они не били в щиты. Они ждали. Ждали слова своего Отца.
Мехмед проскакал вдоль строя, заглядывая в глаза каждому.
— Мои львы! — голос Падишаха был тихим, но в этой зловещей тишине каждое слово падало, как золотая монета на мраморный пол. — Мои соколы! Вы видите эти стены? За ними — не просто камни. За ними — золото Рима. За ними — дочери императоров. Но главное — за ними Рай, обещанный Пророком!
Султан резко поднял тяжелую булаву и указал на дымящиеся руины ворот Святого Романа.
— Вы — дети моей души. Я не посылаю вас на смерть. Я посылаю вас в вечность! Тот, кто первым взойдет на эту стену, будет пировать со мной!
— АЛЛАХ! — выдохнули двенадцать тысяч человек как один.
— Вперед! — крикнул Мехмед и, к ужасу своих визирей, сам направил коня к пролому.
Это было безумие. Султан лично вел гвардию в атаку. Увидев своего повелителя впереди, янычары рванулись с места с такой скоростью, что казалось, они не бегут, а летят над окровавленной землей.
Оркестр Мехтера ударил в полную мощь, заглушая стоны раненых.
Удар янычар был подобен удару молота по хрусталю. Они не лезли хаотичной толпой. Они работали слаженными тройками: один держал огромный щит, второй стрелял из тяжелого мушкета, пробивая латы насквозь, третий метал гранаты с греческим огнем.
Защитники, измотанные четырьмя часами непрерывного боя, дрогнули. Перед ними были не усталые анатолийцы, а свежие, полные сил демоны войны.
И тут случилось то, что предрешило судьбу тысячелетней Империи.
Джованни Джустиниани Лонго, «железный генуэзец», душа и сердце обороны, поднял руку, указывая на брешь в палисаде.
Свист. Глухой, влажный удар.
Пуля (или осколок ядра, никто так и не понял) пробила латы, раздробив плечо и пройдя в грудь. Великий воин пошатнулся. Меч со звоном выпал из ослабевших пальцев.
Кровь хлынула рекой, заливая позолоченный панцирь.
— Вынесите меня... — прохрипел он, белея от боли. — На корабль... К лекарю...
Солдаты подхватили своего командира. Константин, увидев это, бросился к нему через груды тел.
— Джованни! Брат! Не делай этого! — кричал Император, хватая генуэзца за здоровую руку. В голосе Василевса звучала мольба. — Рана тяжела, но ты жив! Потерпи! Если ты уйдешь, дух армии рухнет! Они смотрят только на тебя!
Джустиниани с трудом открыл мутные глаза. В них больше не было ярости битвы. Только страх и боль.
— Я сделал, что мог... — едва слышно прошептал он. — Откройте ворота... Я ухожу.
Его пронесли через внутренние ворота к морю. Когда генуэзские наемники увидели окровавленное тело командира, по рядам пронесся ледяной ветер паники:
— Всё пропало! Джустиниани убит! Спасайся!
Паника — самая страшная болезнь на войне. Она заразнее чумы и быстрее молнии. Генуэзцы, опора обороны, бросили посты и побежали к гавани, к своим кораблям. Греки остались одни.
Мехмед, находившийся у самого рва, увидел это замешательство. Он почувствовал запах страха, сладкий и манящий.
— Сейчас! — закричал Султан, привставая на стременах. — Они бегут! Город наш!
Из рядов янычар вырвался гигант — Улубатлы Хасан.
Он был огромен, как гора. В одной руке он сжимал ятаган, в другой — тяжелое красное знамя с полумесяцем. Он не бежал — он прыгал по обломкам камней, уворачиваясь от ударов, словно заговоренный.
За ним, прикрывая спину щитами, бросились тридцать его верных товарищей.
Хасан взбежал на полуразрушенный бастион. Греки рубили его мечами, в него стреляли в упор. Щит разлетелся в щепки. Камни сыпались на голову.
Стрела вонзилась ему в бедро. Вторая — в плечо.
Хасан упал на колени, но знамени не выпустил.
— Аллах Акбар! — прохрипел он, сплёвывая густую кровь.
Собрав последние крохи жизни, игнорируя боль, разрывающую тело, он поднялся. Рывок — и древко знамени с хрустом вошло в щель между камнями башни.
Красный флаг развернулся на утреннем ветру, как язык пламени.
Это был сигнал.
Хасан упал, пронзенный еще десятком стрел. Он умер с улыбкой на губах, глядя, как его знамя гордо реет над городом цезарей.
Увидев свой флаг на стене, османская армия издала такой рев, что птицы, кружившие над полем битвы, замертво попадали с неба.
— ГОРОД НАШ!
Янычары, словно цунами, хлынули в пролом.
Константин XI Палеолог остался один. Рядом с ним стояла лишь горстка верных людей: кузен Феофил, благородный испанец дон Франсиско и верный летописец Георгий Сфрандзи.
— Город пал, а я еще жив, — тихо, с горечью сказал последний Император Рима.
Он решительным движением сорвал с плеч пурпурный плащ с золотыми двуглавыми орлами, чтобы никто не опознал его труп и не надругался над ним. Теперь он был просто солдатом. Но на ногах остались красные императорские сапоги — единственный знак его величия.
— Кто хочет умереть со мной? — крикнул он, оглядываясь.
Ответа не было. Был только нарастающий гул наступающей орды.
Константин поднял меч. В последний раз он взглянул на купол Святой Софии, который начал сиять в первых лучах восходящего солнца.
— Господи, помилуй, — прошептал он.
И, не оглядываясь, бросился в самую гущу наступающих янычар.
Никто не видел, как именно он умер. Он исчез в море стали и крови, как исчезает капля дождя в штормовом океане. Он погиб не как монарх, а как воин, защищающий порог своего дома.
В это же время на севере случилось непоправимое. У Керкопорты — той самой забытой, полузамурованной двери, о которой шептались шпионы, — разыгралась трагедия. Кто-то из уставших греков, возвращаясь с ночной вылазки, в суматохе забыл запереть эту малую потайную калитку.
Турки заметили.
Пятьдесят янычар, бесшумно, как тени, проникли внутрь. Они поднялись на башню и водрузили там еще один флаг.
Крики «Турки внутри! Нас обошли!» разнеслись по улицам, добивая остатки мужества защитников.
Оборона рухнула окончательно. Это было уже не отступление. Это был крах вселенной. Тысячелетняя плотина прорвалась, и бурный поток истории хлынул на улицы Константинополя, сметая всё на своем пути.
Мехмед II Фатих въехал в пролом ворот Святого Романа.
Его белый конь ступал осторожно, перешагивая через тела героев и предателей. Воздух был густо пропитан гарью, кровью и пылью. Но для Мехмеда это был сладчайший аромат. Запах Рая.
Он остановил коня посреди хаоса победы. Вокруг солдаты плакали от счастья, обнимались, падали ниц, благодаря Аллаха.
Молодой Султан поднял голову. Солнце стояло уже высоко, освещая его триумф.
— Kızılelma, — прошептал он одними губами. — Красное яблоко... Ты моё.
Затем он повернулся к Заганос-паше, который, весь перепачканный грязью и чужой кровью, подбежал к его стремени.
— Не дайте им жечь здания, — голос Мехмеда был ледяным и трезвым, в нем не было хмеля победы, только расчет правителя. — Люди — ваши. Сокровища — ваши. Пленники — ваши. Но камни... камни принадлежат мне.
Он тронул поводья и направил коня вглубь агонизирующего города. Туда, где ждала его главная награда. Сердце мира. Святая София.
Позади него в дыму и огне догорал Средневековый мир. Впереди, в лучах солнца, начиналась Новая Эра.
Эра Султана Мехмеда Фатиха.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.