Глава 18. Тень старого лиса
Июнь 1453 года. Константинополь.
Праздник Великой Победы длился уже несколько дней, но сладкое вино триумфа на губах победителя начинало горчить.
Константинополь, омытый от копоти и гари, медленно приходил в себя, словно огромный зверь, зализывающий раны. Там, где веками плыл густой звон христианских колоколов, теперь над холмами, пронзая утренний туман, взлетал протяжный и чистый голос муэдзина. Азан пятикратно утверждал новую истину над древними водами Босфора.
Но пока на улицах солдаты делили добычу, а дервиши восхваляли Аллаха, в прохладных, уцелевших залах дворцов начиналась совсем иная битва. Тихая. Невидимая. Война шепотов.
Султан Мехмед II, завоеватель мира, сидел в одной из галерей дворца Пантократора. Сквозь стрельчатые окна падал мягкий свет, освещая не военные карты и не чертежи гигантских пушек, что сокрушили стены Феодосия. Перед Падишахом лежала стопка пожелтевших бумаг.
Это были письма. Яд, извлеченный из архивов погибшего Императора и перехваченный шпионами в генуэзской Галате.
Заганос-паша стоял по правую руку от своего господина. Его лицо, обычно скрытое маской безразличия, сейчас сияло. Так смотрит волк, который наконец-то загнал старого, хитрого вожака стаи в угол, из которого нет выхода.
— Они подлинные? — голос Мехмеда прозвучал тихо, но от этого тона по спине пробегал холодок. Он даже не прикоснулся к пергаменту, словно тот был заразен.
— Подлинные, мой Повелитель, — с готовностью отозвался Заганос, понизив голос до доверительного шепота. — Взгляните на печать. Это личный перстень Великого Визиря Чандарлы. Почерк его доверенного писаря.
Паша подвинул одно из писем ближе к краю стола.
— Здесь он дает советы Императору Константину. Пишет: «Не бойтесь. Султан молод, горяч и глуп. Его амбиции рухнут. Армия устала роптать. Держитесь, и я заставлю его снять осаду».
Мехмед медленно поднял глаза. В темных радужках молодого правителя застыл лед, способный заморозить ад.
— Он называл меня глупым... — произнес Султан, пробуя слово на вкус. — Он брал золото у неверных, чтобы остановить неизбежное. Он хотел остановить само Время, Заганос.
— Он не просто хотел остановить время, мой Падишах. Он завидовал вам, — подлил масла в огонь Заганос. — Старый лис мечтал, чтобы вы споткнулись. Чтобы вы провалились, как тогда, в Варне, когда были еще ребенком. Халил хотел править сам, дергая вас за ниточки, как послушную куклу в театре теней.
Мехмед резко встал. Тяжелый кафтан из бурской парчи шелестел, вторя его гневу. Он подошел к окну. Внизу, в бухте Золотой Рог, покачивались корабли османского флота.
Чандарлы Халил-паша. Великий Визирь. Человек-легенда. Тень его отца, султана Мурада. Тот, кто обладал властью возводить на трон и свергать с него. Символ старой аристократии, вековых традиций, бесконечной осторожности и бесконечных компромиссов.
Юный Фатих понимал одну простую истину: пока Халил жив, пока его рука держит печать Империи, Мехмед никогда не станет истинным Владыкой. Он так и останется «сыном Мурада», которого опекает мудрый наставник.
А Империи не нужны опекуны. Империи нужен Хозяин.
— Две головы на одной подушке не спят, — едва слышно произнес Мехмед старинную мудрость.
Он резко обернулся. В его взгляде больше не было сомнений юноши. Там горел огонь монарха.
— Арестуйте его.
Тем временем. У стен Константинополя.
У Мехмеда была еще одна проблема. Живая. И эта проблема сейчас отчаянно пыталась спастись.
Шехзаде Орхан. Внук Сулеймана Челеби, дальний родственник Османов, годами живший в Константинополе на правах почетного заложника. Византийцы платили ему золотом, держа его как дамоклов меч над головой султанов.
Орхан знал: пощады не будет.
Когда стены рухнули и зеленые знамена Пророка взвились над городом, отряд Орхана, защищавший гавань Вланга, был рассеян. Теперь принц бежал.
Он оказался в лабиринте узких переулков у башни Псаматия. Вокруг царил хаос падения великого города. Крики, плач, топот кованых копыт, запах дыма и страха. Орхан понимал: в своих богатых доспехах, с лицом, выдающим его происхождение, он — живая мишень.
У порога разграбленной церкви лежал греческий монах, окончивший свой земной путь. Дрожащими руками шехзаде стянул с тела черную, грубую рясу. Сбросил свой шлем, украшенный серебряной вязью. Набросил на плечи ткань, пахнущую ладаном и старым потом. Глубоко надвинул капюшон.
Теперь он был никем. Одним из тысяч несчастных греков.
Орхан хромал к стенам, надеясь в суматохе смешаться с толпой беженцев, выскользнуть из города или броситься в море, где, возможно, его подберет генуэзская галера.
— Помогите! Христа ради! — хрипел он на греческом, стараясь исказить голос.
Но судьба, как известно, любит злые шутки. Его выдал не голос. И не лицо. Его выдала обувь.
Из-под грязного, рваного подола монашеской рясы предательски выглядывали сапоги из тончайшей красной кожи, расшитые золотой нитью. Обувь османского принца, которую он в спешке забыл сменить на простые сандалии.
Группа греческих пленников жалась к стене, когда мимо проходил патруль янычар. Один из греков, желая выслужиться перед новыми хозяевами жизни, заметил этот блеск золота в пыли.
— Эй, ага! — закричал грек, тыча пальцем в «монаха». — Смотрите! Взгляните на его ноги! Это не святой отец! Это Осман!
Орхан замер. Сердце пропустило удар. Он попытался рвануться в сторону, но ноги запутались в длинной рясе.
Двое янычар нагнали его мгновенно. Рывок — и беглец на земле. Капюшон слетел.
Перед солдатами лежал человек с благородным лицом и усами, подстриженными по моде династии Османов.
— Кто ты? — рявкнул ага, нависая над ним.
Орхан поднял глаза. В них не было мольбы. Только безмерная усталость игрока, проигравшего последнюю ставку.
— Я — Орхан, сын Касыма, внук Сулеймана, — тихо, с достоинством произнес он. — Я тот, кого вы искали.
Ага усмехнулся, обнажая зубы:
— Аллах Велик. Султан ждет подарка.
Орхана не повели к Мехмеду. Фатиху не нужны были разговоры с соперниками, ему нужна была лишь уверенность в их отсутствии. Принца поволокли к ближайшей башне. Он не сопротивлялся. Он знал суровые законы своей семьи. Трон или гроб. Третьего не дано.
Через час шелковый сверток положили к ногам Мехмеда. Султан долго смотрел на закрытые глаза своего родственника.
— Похороните его с почестями, — глухо приказал он. — Он сражался как лев, пусть и на стороне шакалов.
Теперь он остался единственным наследником Дома Османа.
Тот же вечер. Особняк Великого Визиря.
Халил-паша готовился ко сну, хотя сон давно бежал от него. Последние дни он ходил по лезвию бритвы, пытаясь угадать настроение молодого Султана за маской вежливости. А вежливость Мехмеда пугала больше, чем открытый гнев.
Старый Визирь перебирал янтарные четки. Щелк. Щелк. Звук успокаивал. Возможно, стоит самому попроситься в отставку? Уехать в свое поместье в Изнике, построить мечеть, раздавать милостыню, слушать пение птиц...
Дверь распахнулась с грохотом, от которого вздрогнули стены.
Халил дернулся. Четки выскользнули из пальцев. Янтарные бусины, как капли застывшего времени, со стуком рассыпались по мраморному полу.
На пороге стоял Эвренос-бей, начальник личной охраны Султана. За его спиной — десяток бостанджи в красных колпаках, с лицами, лишенными эмоций.
— Что это значит? — голос Халила дрогнул, но он выпрямил спину. — Я Великий Визирь! Вы не смеете врываться в мои покои без доклада!
— Твое визирьство закончилось, Халил, — сухо, словно забивая гвоздь, ответил Эвренос. — Султан требует тебя. И он не приказывал быть почтительным.
Бостанджи шагнули вперед. Они не стали ждать, пока старик оденется в парадное. Они схватили его под руки, грубо, как базарного вора. С седой головы сбили высокий тюрбан — символ его власти, мудрости и чести.
Халила-пашу, человека, перед словом которого еще вчера трепетала вся Европа, поволокли по коридорам его собственного дома. Мимо плачущих слуг, мимо перепуганных жен.
Его везли не во дворец. Повозка с грохотом катилась к Едикуле — Золотым Воротам. В древнюю византийскую крепость, которую Мехмед превратил в темницу для самых опасных врагов.
Там, в сыром каменном мешке, Великого Визиря бросили на гнилую солому.
Три дня спустя. Допрос.
Мехмед не спустился в подземелье. Султаны не ходят в темницы. Халила привели к нему.
Старик выглядел жалко. Одежда превратилась в лохмотья, лицо осунулось, глаза впали. Но стоило ему увидеть Мехмеда, как он расправил плечи. Гордость древнего рода Чандарлы, служившего Османам с самого основания государства, не позволяла ему ползать на коленях.
— Ты предал меня, Лала, — сказал Мехмед. Слово «Лала» — наставник — прозвучало как пощечина. Султан сидел на троне, сжимая тот самый скипетр, которым указывал на стены Константинополя.
— Я служил твоему отцу, когда ты еще не родился, — хрипло ответил Халил, глядя прямо в глаза своему ученику. — Я строил это государство по кирпичику, пока ты играл в деревянные сабли в Манисе. Я хотел спасти армию от уничтожения!
— Ты хотел спасти свою власть! — Мехмед швырнул к ногам визиря пачку писем. Пергаменты разлетелись, как сухие листья. — Читай! Это твои слова? «Держитесь, император»... «Султан скоро уйдет»... Сколько золота ты взял у Луки Нотараса? Говорят, твои сундуки ломятся от византийских монет.
— Я брал подарки, это правда, — спокойно признал Халил. — Таков обычай дипломатии. Но я никогда не продавал интересы Османов. Я считал, что война с объединенной Европой погубит нас всех.
— Ты ошибся, — Мехмед наклонился вперед, его лицо оказалось совсем близко. — Ты смотрел в прошлое, старик. А я смотрел в будущее. И в этом будущем нет места тем, кто сомневается.
Султан сделал едва заметный знак рукой.
— Уведите его. В Эдирне.
— Мехмед! — крикнул Халил, когда стража схватила его. В его голосе прозвучало пророчество. — Помни! Кровь верных слуг не приносит счастья! Ты станешь великим, да... но ты будешь бесконечно одинок!
Султан не ответил. Он молча смотрел, как уводят его «учителя».
10 июля 1453 года в Эдирне Чандарлы Халил-паша завершил свой земной путь. Это был первый случай в истории Османской империи, когда казнили Великого Визиря.
Эпоха аристократических семей, которые могли спорить с Падишахом, закончилась навсегда. Началась эпоха «кул» — рабов султана, визирей, которые были ничем без воли своего господина.
Трагедия Луки Нотараса.
Но чистка не ограничилась только своими. Мехмед помнил Луку Нотараса, византийского Мегадуку, который однажды сказал крылатую фразу: «Лучше увидеть в городе турецкий тюрбан, чем папскую тиару».
Султан оценил эту мудрость. Он пощадил вельможу и даже планировал сделать его губернатором города, чтобы использовать опыт управления греками.
Но судьба и интриги распорядились иначе.
— Пока жива старая знать, греки будут мечтать о реванше, — шептали «ястребы» во главе с Заганосом. — Нотарас — это голова змеи. Если не отсечь ее, она укусит.
Поводом стало событие, казавшееся незначительным, но для Мехмеда это был вопрос абсолютного подчинения. Султан потребовал, чтобы 14-летний сын Нотараса был отправлен в Эндерун — школу пажей при дворце. Это была великая честь по османским меркам. И великий позор и страх потери веры — по византийским.
Старый вельможа отказался.
— Я лучше увижу своих детей в могиле, чем обесчещенными вероотступниками, — твердо заявил отец.
Это был отказ. Это был бунт.
Мехмед пришел в ярость. Дело было не в мальчике, как шептались злые языки. Дело было во Власти. Если покоренный подданный смеет говорить «нет» своему Владыке, значит, он не покорен.
Приговор был суров.
Луку Нотараса и его сыновей привели на площадь. Мегадука попросил лишь об одном: чтобы приговор над его детьми свершился первыми, у него на глазах. Он боялся, что после его ухода они дрогнут и отрекутся от веры ради спасения.
Мехмед позволил это.
Нотарас стоял прямо, наблюдая, как падают юные тела. Он не плакал. Он молился.
— Благодарю Тебя, Господи, — прошептал он, когда все было кончено. — Теперь я знаю, что они в Твоих руках, чистые и непорочные.
Затем он сам шагнул навстречу вечности, склонив голову на плаху...
Одиночество Власти.
К концу лета 1453 года Константинополь стих.
Главные враги — внешние и внутренние — ушли в небытие. Император Константин пал в бою. Халил-паша казнен. Византийская знать исчезла. Орхан мертв.
Мехмед остался один.
Ему был всего 21 год. У него не осталось соперников. Не осталось наставников, которые могли бы сказать ему «нет». Не осталось никого, кто мог бы назвать его «мальчиком».
Молодой Султан стоял на широкой террасе нового дворца, который начали возводить на третьем холме. Внизу лежал его Город. Стамбул. Жемчужина, которую он вырвал у истории.
Он добился того, о чем мечтали поколения предков. Но цена... цена была высока.
Его руки были незримо покрыты багрянцем: кровь брата Ахмеда, кровь наставника Халила, кровь Нотараса. В душу закрался холод. Тот самый могильный холод, который будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь. Подозрительность. Скрытность. Ожидание удара в спину.
«Султан должен быть один, — думал он, вглядываясь в темные воды пролива. — Друзья предают. Визири плетут интриги. Жены лгут. Только абсолютная власть верна. Только меч никогда не предаст».
Он повернулся. Из тени выступила фигура его нового Великого Визиря — Махмуд-паши Ангеловича. Этот человек был предан ему беззаветно, потому что всем, что имел, был обязан только Мехмеду.
— Мы закончили с прошлым, Махмуд, — тихо сказал Фатих. — Халил был вчерашним днем. Мы начинаем день завтрашний.
— Каков будет ваш приказ, Повелитель?
— Готовь указы. Мы должны вдохнуть жизнь в этот город. Мне нужны люди. Турки, греки, сербы, армяне... Вези их из Анатолии, вези из Румелии. Пустые дома ждут новых хозяев.
Мехмед снова посмотрел на Запад, туда, где садилось солнце, окрашивая небо в пурпур императорской мантии.
— И готовь армию, паша. Константинополь — это только начало.
Его глаза загорелись фанатичным блеском.
— Красное Яблоко ждет. Рим ждет. Сербия, Трапезунд... Мир слишком мал для двух императоров, Махмуд.
Он развернулся и ушел в свои покои, оставив за спиной сгущающиеся сумерки. Тень Халила-паши, казалось, все еще висела над дворцом, напоминая о бренности всего сущего.
Но Фатих не боялся призраков. Он боялся только забвения.
А забвение ему больше не грозило.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.