Лиза возвращалась из магазина с продуктами. По привычке заглянула в почтовый ящик и, о, радость! Продолговатый конверт с красивой маркой и обратным адресом: «USA…». От сына Марии Львовны Егорушки, ну, точнее, Егора.
Лиза была компаньонкой у пожилой и довольной состоятельной Марии Львовны Вербицкой, женщины с нелегкой судьбой, интеллигентной и начитанной, которая не признавала слова «домработница» или тем более «прислуга». Сама же Лиза сразу после выхода на пенсию сменила на этом посту свою постаревшую маму.
Но так у них с Марией Львовной и повелось: называть друг друга только по имени.
– Не люблю я церемоний, Лизочка. Так что только по именам, что ты меня, что я тебя.
Самой Марии было уже под восемьдесят, но мысли о бренности бытия ее грешную голову не посещали. Душа этой женщины, запертая в утратившее прелести тело, оставалась живой, все еще с интересом взирающей на кружащий в сумасшедшем ритме современный безумный мир.
Ей были интересны люди, происходящие в мире события, выставки и вернисажи, театральные постановки (они особенно) и концерты филармонической музыки.
Нет, она уже не училась жить, она жила, но не доживала. Вот только воспоминания о прошлом стали все чаще посещать ее, и женщина впадала в меланхолическое настроение.
– Как это тяжко, что не можешь забыть того, что хотелось бы, Лиза. У вас нет такого чувства?
– Нет, - отвечала помощница, вытирая пыль со старого, видимо, очень дорогого пианино.
За инструмент Мария никогда не садилась, играть она не умела. Пианино осталось от последнего мужа, с которым Лиза знакома не была. Он умер давно, еще до знакомства даже с Лизиной мамой.
– Лизочка, а мужчина у тебя есть? Знаю, что не замужем, дочь взрослая. А любимый человек?
Женщина покраснела и не стала признаваться, что и есть, и нет. Ее Анатолий, с которым она иногда проводит свои свободные вечера, не то, чтобы любимый, а просто привычный. И она ответила:
– Мужчина есть, так, для души. Любимый, нет ли – не скажу. Привыкли друг к другу.
– Не растеряй свое женское время понапрасну. Я вот долгую жизнь прожила, двух мужей имела, а сейчас… одна осталась.
И пошел рассказ о ее нелегкой женской доле, про которую Мария сказала так:
– Я сделала для себя все, что смогла. Провинциалка из глухого городка приехала в начале пятидесятых покорять столицу. Ты бы меня видела… В чем душа держалась! А вот рвалась в театральный и все тут! Мама меня всю жизнь в артистки пророчила. Я и думала, что все так просто: поступила, выучилась и в кино сниматься сразу, как Орлова или Ладынина.
Наивная провинциальная девчушка думала покорить приёмную комиссию стихами Симонова, посвященными актрисе Валентине Серовой « Жди меня, и я вернусь…» Как же она горько плакала, когда ни спеть ее не попросили, ни станцевать. А она-то у себя в клубе в каждом концерте участвовала!
Не поступила Мария в театральный, но домой не вернулась. Лев Игнатьевич, папа, был мужчиной строгим, спуску ей не даст, что в столицу зазря скаталась, только деньги потратила. И маме достанется, что она инициатором была.
Пришлось ей вместо студенческой жизни искать работу. Нашлось место в строительной столовой, где она выдавала пищу строителям, шумным, курящим мужчинам. Общежитие дали, койко-место в комнате с четырьмя девушками – малярами.
Москва стремительно росла в высоту, бодрые песни комсомольцев разлетались по железобетонным перекрытиям новостроек, молодежь созидала новую жизнь. Рабочие руки были нужны, а не танцульки. Этого добра уже с лихвой хватало. Вон сколько в Москве театров! А артистов в сто раз больше.
Это ей уже внушал ее первый кавалер Яков Сидоренко, помощник прораба в возрасте за тридцать. А Марии всего девятнадцать, ну, двадцать почти. Самая пора для первой любви.
– Эх, Лизочка! Как я трепетала в предвкушении первого поцелуя, мужских объятий. Яков был высокий, статный, с мощными ладонями и широченными плечами. Он тоже жил в общежитии, правда в отдельной комнате. Начальство, все же, хоть и не высокого ранга.
– «Вот поженимся мы с тобой, Машка, ребенок родится, нам квартиру в новостройке дадут», - говорил он мне тогда, а у меня аж сердце замирало, не поверишь! Так все и вышло. Расписались мы, молодежную свадьбу сыграли, я переехала к нему, - на этих словах Мария будто запнулась и примолкла.
Лиза вышла на кухню, протерла поверхности, сложила посуду в посудомойку и поставила чайник.
– Завари мне с чабрецом, Лизонька, - услышала она голос хозяйки и приготовила так, как она любит.
В вазочке появилось золотистое абрикосовое варенье, мармелад в коробке, булочка с изюмом на маленькой тарелочке. Сама Лиза предпочитала обычный индийский чай с кусковым сахаром.
Вошла Мария Львовна и села на свое любимое место у окна. Напротив Лиза.
– И что же случилось дальше? Долго вы прожили с этим Яковом?
– Пять лет почти. Я когда в положении оказалась, он затребовал справку от врача, стал по всем инстанциям бегать, квартиру выбивать. Выбил-таки. Переселились мы. Родилась Наденька… Но у нее обнаружили врожденный порог сердца. Полтора годика и прожила всего моя кровиночка.
Мелкая, будто жемчужная слезинка выкатилась из глаз пожилой женщины.
– Она сейчас старше тебя была бы, - грустно закончила Мария рассказ о дочери. – Но Яков помог мне пережить это горе. Руки у него были золотые, по дому все делал. Я на работу после своего горя не вышла, а решила летом снова в театральный попробовать. Он ворчал, но не перечил.
«Поступить не поступишь, но может, хоть охладеешь к этой затее. Делом нужно заниматься, а не по сцене козой скакать. Иди вон на маляра выучись, все больше толку будет», - говорил он жене.
– Но ты знаешь, Лизонька, мне повезло…
– Поступили?! – восторженно спросила Лиза.
– Нет, но зато нашла работу костюмерши. Сначала взяли штопать, пуговицы пришивать, крючки к платьям и корсетам. Кружева всякие, а потом и вовсе ответственной за костюмерный цех сделали.
В двадцать с небольшим театральная жизнь казалась Марии необычной и увлекательной, а гастроли стали для нее спасением от мужниных упреков, ворчания и неустанных попыток «создать» наследника социализма, тем самым укрепив « коммунистическую ячейку общества».
Яков мечтал, чтобы жена снова «понесла», как он выражался, осела дома и перестала заниматься глупостями, все еще склоняя ее к строительному мастерству. Стал занудным, требовательным.
– Что это за поездки? Что это за оклад такой? На стройке зарплата сдельно-премиальная, премии хорошие. Вот где должна трудиться советская женщина!
Яков становился невозможно нудным. Грубоватым был всегда, но сейчас стал еще и подозрительным: с кем да чего? Поэтому Мария отдыхала душой, вырываясь из дома, уезжая на гастроли как костюмерша.
Новые города, интересные люди, театральная труппа! Она следила за костюмами, изучала моду разных эпох, листала журналы, создавала эскизы.
И возвращаться домой, к мужу, ей совершенно не хотелось. Она отчетливо сравнивала дотошные разговоры с ним и интересные с актерами, его грубые порой манеры и обходительные, приятные - того же режиссера Станислава Вербицкого.
– Ах, как мне хотелось нравиться ему, Лизонька, - говорила Мария Львовна, поднося ко рту золотистую ложечку с абрикосом в сиропе. – Начитанный, интеллигентный и такой загадочный мужчина, который порой впадал в неимоверную грусть…
Тут Мария вспомнила, что в такие моменты глаза Станислава становились глубокими, отстраненный взгляд скользил по поверхности бытия, не замечая буйства весенних красок и ее влюбленного лица.
– Жаль, что я не знала тогда, что люди творческие зачастую бывают эксцентричными или наоборот, страдающими депрессиями. Таким и был Станислав, но я не замечала этого. Я была влюблена, боясь себе в этом признаться.
Лиза смотрела на свою собеседницу с некоторыми сожалением. Она понимала, как ей было нелегко, сама такое пережила, когда муж первый раз поднял на нее руку, она решила уйти, но не знала, как и куда. Мама забрала их с дочкой к себе. И она влюбилась в соседа, тоже одинокого и грустного.
А Мария продолжила свой рассказ:
– В пятьдесят седьмом я ушла от Якова и стала жить с человеком, перед которым благоговела, робела и испытывала восхищение. Мне казалось, что это и есть воспетая поэтами настоящая любовь! Давай про разводы-размены с Яковом не будем. Только о главном.
Лиза согласно кивнула в ответ. Вся эта история жизни этой красиво состарившейся женщины ужасно увлекла ее. Она лишь попросила разрешения начать гладить постельное белье, только что высохшее на балконе, и продолжать слушать этот увлекательный рассказ.
– В театре нас осудили за легкомыслие, правда за глаза. Но мир слухами полнится. А вот когда я развелась с Яковом, и мы с Вербицким оформили отношения, все успокоились и даже поздравили нас! Видишь, на второй полке в серванте «хрустальный тазик»? - спросила она, показывая на огромную хрустальную салатницу. – Это подарок от коллектива.
Станислав Вербицкий был режиссером от Бога. Он давал Маше малюсенькие второстепенные роли, она стала появляться на сцене на одну-две минуты, слов не произносила. Но, конечно же, мечтала о большем. Очень много читала, и с его легкой руки окончила театральные курсы при МХАТе.
– Он, как искусный кукловод, дергал за ниточки, заставлял меня играть роли, ему угодные. Причем не только на сцене, а и дома. Я должна была либо веселиться, либо грустить вместе с ним. Либо восхищаться чем-то, либо осуждать кого-то. Он имел полную власть надо мной, а я любила. Нет, не так как Якова. Здесь были настоящие чувства, а там пробные. И мне было, с чем сравнить.
Яркое послеполуденное солнце осветило лицо Марии и ее глаза. В них будто отражался свет прожитых лет, вся жизнь, которая приближаясь к закату. Ее глаза в свете солнечных лучей вдруг стали похожими на остывший чай в фарфоровой чашке жизни.
Мария Львовна задумчиво смотрела в окно на угасающий день и говорила:
– Ты знаешь, Лиза, когда в шестьдесят первом Юрий Гагарин впервые облетел на космическом корабле нашу планету, мы все в такой эйфории были!Гордились тем, что советский человек первым побывал в космосе…Странное наступило время…Время «шестидесятников» - борцов за мир и счастье без границ!
А Марии в ту пору исполнилось 27! Она уже реализовала себя во всех аспектах: любимая и любящая жена, актриса-не актриса, но с театральными подмостками крепко связана, даже ступает на них все чаще. Жизнь кипит вокруг, космос покорили! А вот счастья материнства ей пока не дано.
– Я сказала мужу тогда, что ребеночка бы нужно. Родители бьют тревогу, сама созрела давно, а муж… он убил меня своим ответом, Лиза. Только тогда и сознался, что отцовство – это не по его части. Он почему-то думал, что пережив одно горе с младенцем, я на второго не решусь, поэтому и умалчивал о своей мужской несостоятельности.
Всю ночь проревела Мария, впервые удалившись из супружеской спальни на велюровый диван в холодной и мрачной гостиной. Станислав не пришел к ней, не приласкал, как он обычно это делал, когда ее глаза по какой-то причине были на мокром месте. И он тоже впал в глубокую депрессию. Дело дошло до больницы, понадобилось лечение.
– Это было тяжелое время. Мне было самой до себя, а тут муж чуть не в психушке. И это была глубокая трещина, которая развела нас, отдалила друг от друга. Я уже больше не исполняла своих ролей, а его роль в театре тоже взял на себя его первый помощник, молодой, азартный. Мы с мужем остались как бы не у дел.
И в итоге в свои тридцать с небольшим Мария стала вдовой. Станислав не справился со своим маниакально-депрессивным синдромом, который накрывал его все чаще и чаще, и наконец добровольно ушел из жизни.
– Но он был хорошим мужем, трепетным, заботливым. Он умел возбуждать интерес к жизни, желание творить, он возбуждал мои творческие способности, мои чувства к нему. А сам перед собой оказался слаб…
– Как же вы пережили это горе? – спросила Лиза, уже закончившая все дела по дому.
– Очень тяжело. Брежневская « эпоха застоя» в стране совпала с застоем в моей жизни. Портвейн спасал. Я так тогда пристрастилась к нему… И это ужасно, Лизочка. Когда на работу выходишь через раз, и тебя не уволят из жалости. Когда пьешь вечерами вино и ни о чем не хочешь думать. Совсем!
Твердят: «In vino Veritas», – но нет,
ведь с алкоголя не надёжен спрос...
Он не поможет вам найти ответ.
Он помогает вам забыть вопрос.
И в этот период у Марии появился новый друг, электрик из ЖЭКа. Вызвала на свое счастье, когда розетка стала искрить. Вот он и наставил на путь истинный, когда чинил и видел, как женщина уже допивает бутылку «Агдама».
– Вы это зря, дамочка. Сам через это прошел, знаю.
Тогда Мария вдруг почувствовала, что коснулась ногами дна. Это было не просто отрезвление, это было осознание, что дальше тупик.
– И вот этот самый Василий не оставил меня, представляешь? Приходил, душещипательные беседы вел, заставил съездить в профилакторий. Точнее, не он заставил, его жена. Она работала медсестрой в этом заведении. В общем, вытащили они меня на свет божий. С тех пор к спиртному и не притрагиваюсь, и не тянет.
Лиза вспомнила своего отца, царство ему небесное. Он вот не смог победить пагубную привычку, она и сгубила раньше времени, сердце ведь не железное. А Мария Львовна молодец, справилась.
Уже сгустились сумерки. Лиза накрыла стол к ужину, но уходить домой не хотелось, наоборот, было желание узнать, что было дальше, откуда сын у Марии появился. И тут она услышала:
– Поужинайте со мной, Лиза. Я уж вам исповедуюсь до конца.
И женщина с радостью приняла приглашение. Разогрелось мясо в соусе, сварился рассыпчатый рис, свежесть салата из огурцов и помидоров дополнила вкусовую палитру. Женщины снова уселись друг напротив друга.
– Мне очень интересно, правда. О вашей жизни можно целый роман написать, - восторженно сказала Лиза.
– Стоит ли…, - ответила Мария Львовна, и лицо ее будто побледнело, а в глазах появился странный блеск. – Ты, наверное, и не представляешь, Лиза, как это тяжело остаться совсем одной, как больно женщине быть бездетной. Когда умерла моя маленькая дочка, я надеялась перешагнуть этот страшный рубеж, начать жить заново. Но судьба распорядилась иначе. Заново жить я начала, а вот матерью так и не стала.
Оставив тогда своего мужа-прораба, Мария надеялась возродиться к жизни с другим человеком, которого полюбила всей душой. Хотела стать матерью, женой, создать полноценную семью. А что из этого вышло?
Слова Станислава снова резанули слух, вырвавшись из памяти ледяным клинком: «У нас никогда не будет потомства! Я, к огромному моему счастью, не смогу продолжить свой род! Думал, и ты не стремишься».
И с этого момента жизнь сорвалась в какую-то пропасть, она потеряла в итоге мужа и чуть не потеряла себя.
– Меня спасли тот парень из ЖЭКа со своей женой и работа. На ней мне удалось удержаться. Мне было уже пятьдесят, когда наступили восьмидесятые, с их перестройкой и новыми веяниями. Я жила все так же одна, в этой большой квартире моего второго мужа. И тогда у меня буквально начало срывать крышу! Цунами просто – так хотелось о ком-то заботиться! Так хотелось малыша.
И вот однажды, когда осень оплакивала вместе с Марией ее ушедшую молодость и приближающийся закат, ей вдруг улыбнулось призрачное счастье!
– Я возвращалась из театра после вечернего спектакля. На улице холодно и промозгло. Захожу в подъезд и вижу в темном углу мальчишку. Было поздно для ребенка лет шести одному стоять в подъезде, да еще с таким видом, будто он один на всем белом свете. Волосики беленькие, без шапки и глаза… такой взгляд! Спросила: что ты тут делаешь? А он и отвечает: стою.
Лиза уже знала про Егора, конечно. Но о его происхождении она понятия не имела, полагая, что он сын одного из мужей Марии Львовны. Она ведь не знала всей истории ее жизни раньше.
– То извечное материнское начало, которое, я уверена, живет в каждой женщине, огромное и всепоглощающее, вырвалось тогда из моей души и вцепилось в этого ребенка! Я позвала его к себе, умыла, накормила и спросила, где живет. Адреса он сказать не смог, слишком мал, но и на улицу я его выгнать не смогла. Только имя свое назвал: Егор.
Так и приютила его Мария у себя, хотя понимала, что нужно идти в милицию. На работе тоже все в один голос заявили, что это не дело, она не может держать у себя чужого ребенка. Пришлось прислушаться.
Но в милиции не сразу разобрались, кто он и откуда. Сказали так: мы ребенка, мол, в детский ом будем оформлять. Это займет день-два. Пусть он пока у вас побудет, может, и мать объявится за это время. Записали ее данные паспорта, адрес, зачем-то даже сфотографировали и отпустили пока.
– За ребенком приедут, сказали мне на прощание, а у меня слезы лились из глаз и туго сжимало гортань, когда я молча гладила его мягкие, словно пух одуванчика, волосы. Одежки ему прикупила, пальтишко, шапочку, варежки. Зима надвигалась. Гулять сама выводила. И все ждала стук в дверь, когда за ним придут и заберут от меня.
И стук в дверь действительно раздался. Мария обреченно открыла и застыла от изумления. На пороге стоял милиционер, а рядом с ним женщина ужасного вида. Ей ли было не понять, что она явно с перепою, неопрятная, взлохмаченная.
– «Где Егор?» – грозно спросила пришедшая вместо приветствия, а милиционер лишь кашлянул в кулак. И тут, Лиза, из комнаты выбегает Егорка и со словами «Мамочка, родненькая, ты нашлась!» кидается ей на шею. Мои чувства тебе не передать словами. Короче говоря, забрала она мальчика со всеми его новенькими вещичками.
– А потом? – робко спросила Лиза.
– Ее, одинокую разгульную пьяницу, лишили материнства, ребенка забрали в детский дом. А я два года билась за опекунство, когда мать исчезла из города. Егорушка тянулся ко мне, тетей называл. Удалось мне забрать мальчика. Первые годы все маму ждал, к двери на любой звонок кидался. А когда подрос, понял, что не вернется она. И стал меня мамой называть.
Снова две жемчужные слезинки скатились по ее щекам. Мария рассказала, как выучила Егора, дала ему хорошее образование в столичном ВУЗе. Там же он получил грант и уехал на стажировку в Штаты.
– Не вернулся он оттуда, Лиза. Меня звал-звал, но я не выбралась. И телефонами этими не владею. Сказал, приедет, установит мне видеосвязь, тогда и с внуками буду общаться. А пока только письма. Каждый раз как праздник. Видишь, как душу разбередило его письмо. Спасибо, что принесла.
Они снова выпили по чашке чая, и Лиза ушла домой, пообещав завтра прийти пораньше. Но порой память, как снайпер, стреляет без промаха по самым больным точкам души. Мария Львовна от этих ран оправлялась долго, Лиза ухаживала за ней.
Дождалась она Егора примерно через год, потом проводила снова и отошла в мир иной, унеся с собой эту яркую историю своей жизни. А я пересказала ее вам, дорогие читатели, со слов очевидицы. Светлая память хорошей женщине и вечный покой.
Приходит возраст, хоть его и не звала,
С его приходом я и спорить не посмела...
Мне возраст нравится мой. Всё я поняла,
А позабыть пока ни капли не успела.
- Вот такой длинный рассказ о жизни женщины, прошедшей нелегкий путь.
- Исповедь — это признание с целью очищения, чтобы получить облегчение и лучше понять себя. Глубоко личный процесс самоанализа. Наверное, Марии Львовне это было необходимо.
- Буду признательна за ваши отзывы и комментарии, дорогие читатели. Заранее благодарю за вашу искренность и такт в отношении героини рассказа.