Похороны без детей
Я стояла в полупустом зале, глядя на гроб Людмилы Сергеевны. Нас было человек десять. Соседи по дому, бывшая коллега, участковый врач. И переноска с рыжей Муськой у моих ног.
Кошка жалобно мяукала. Будто звала хозяйку.
— Вера Ивановна, а дети где? — шепнула мне на ухо Зинаида Петровна из квартиры напротив.
— Не приехали.
— Как не приехали? Мать хоронят!
Я пожала плечами. Объяснять не хотелось. Да и что объяснять? Я звонила им сама. Позавчера, когда Людмила Сергеевна умерла у меня на руках. Набрала номер сына с её телефона.
— Алло? — недовольный мужской голос.
— Игорь Владимирович? Это Вера Ивановна, соседка вашей матери. Людмила Сергеевна скончалась сегодня утром.
Пауза.
— Понятно. Спасибо, что сообщили.
— Похороны послезавтра. В крематории на...
— Мы не приедем. Давно с матерью не общаемся. Организуйте сами, я переведу деньги.
— Но...
Короткие гудки.
Дочери я даже не стала звонить. Нашла её в соцсетях, написала личное сообщение. Она прочитала и не ответила.
Священник начал отпевание. Муська снова заорала в переноске. Я наклонилась, просунула пальцы сквозь прутья. Кошка ткнулась мордой, мурлыкнула сквозь плач.
— Мы вдвоём теперь, — прошептала я ей. — Они не пришли.
Семейные конфликты иногда заканчиваются не примирением. А пустым залом на похоронах, где даже детей нет.
Пятнадцать лет одиночества
Я познакомилась с Людмилой Сергеевной пятнадцать лет назад. Переехала в этот дом после развода, сняла однушку через стенку от неё.
Она тогда ещё бодрая была. Ухоженная, с причёской, в аккуратных платьях. Держала кошку Муську — котёнком тогда ещё.
— Одна живёте? — спросила я как-то, встретив её на лестнице.
— С Муськой, — она прижала к груди рыжий комочек. — Дети выросли, разъехались. Редко навещают.
Потом "редко" превратилось в "никогда".
Я наблюдала. Не специально — просто мы рядом жили. Слышала, как она звонит детям. Сначала часто. Потом реже. Потом совсем перестала.
— Устала напрашиваться, — призналась она мне как-то за чаем. — Игорь говорит — работы много, времени нет. Ольга — дети маленькие, не до матери. Год не видела их. Внуков тоже.
— А вы к ним съездите.
— Не зовут. — Людмила Сергеевна вытерла глаза. — Один раз приехала. На день рождения внучки. Ольга на пороге встретила: "Мама, мы не ждали тебя. У нас гости, неудобно." Я постояла, отдала подарок и уехала. Больше не навязывалась.
Я видела, как она угасала. Не сразу. Постепенно. Год за годом. Перестала краситься. Потом и расчёсываться толком. Ходила в старом халате, на улицу выходила редко.
Только Муська была рядом. Кошка встречала её у двери, спала с ней, мурлыкала на коленях. Людмила Сергеевна последние деньги на корм для неё тратила. Себе — дешёвые макароны. Муське — премиум-класс.
— Она единственная, кто меня любит, — говорила она.
Три года назад Людмила Сергеевна слегла. Инсульт. Я вызвала скорую, поехала с ней. В больнице спросили про родственников.
— Сын есть? Дочь?
— Есть.
— Позвоните им.
Я позвонила. Игорь:
— Не могу приехать. Работа. Скажите врачам, пусть лечат.
Ольга трубку сбросила.
Я сидела рядом две недели. Приносила передачи, расспрашивала врачей. Людмила Сергеевна плакала:
— Вера, ты чужая, а делаешь больше, чем родные дети.
— Не чужая уже, — я гладила её по руке. — Мы соседи столько лет.
После больницы она совсем сдала. Ходила с палочкой, говорила с трудом. Я помогала — продукты покупала, врачей водила, уборку делала. Она платила мне, сколько могла. Я не всегда брала.
Муська не отходила от хозяйки. Спала рядом, лизала лицо, мурлыкала. Людмила Сергеевна гладила её и шептала:
— Ты одна меня не бросила. Одна.
Полгода назад она позвала нотариуса. Я была свидетелем. Людмила Сергеевна продиктовала завещание дрожащим голосом:
— Всё моё имущество — квартиру, вклады, вещи — передаю городскому фонду защиты животных. С условием пожизненного содержания моей кошки Муси. Детям — ничего. Они давно мертвы для меня.
Нотариус посмотрела на неё долгим взглядом.
— Вы уверены?
— Уверена. Пусть знают — равнодушие дорого стоит.
Я молчала. Не моё дело судить.
Завещание
После похорон мы собрались в квартире Людмилы Сергеевны. Нотариус, я, представитель фонда животных. Муська сидела на подоконнике, смотрела в окно. Ждала хозяйку.
— Зачитываю завещание, — начала нотариус. — "Я, Людмила Сергеевна Крылова, будучи в здравом уме..."
Она читала. Я слушала. А потом увидела в дверях их.
Игорь и Ольга.
Сын — высокий, в дорогом костюме, с брезгливым лицом. Дочь — накрашенная, в шубе, с недовольным взглядом.
— Простите, мы опоздали на похороны, — Игорь вошёл, не снимая ботинок. — Пробки. Что там с завещанием?
Нотариус подняла глаза.
— Вы сын и дочь покойной?
— Да.
— Присаживайтесь.
Они сели. Я видела их лица — жадные, нетерпеливые. Высчитывали, сколько получат.
— "Всё моё имущество — квартиру по адресу..., личные вещи — передаю городскому фонду защиты животных", — нотариус читала ровным голосом. — "С условием пожизненного содержания моей кошки. Детям не оставляю ничего."
Повисла тишина.
— Что? — Ольга вскочила. — Это шутка?!
— Нет. Завещание заверено, двое свидетелей. Законно.
— Восемьсот тысяч кошке?! — Игорь побагровел. — Квартира в центре — кошке?!
— Фонду, — поправила нотариус. — С условием ухода за животным.
— Мать сошла с ума! — Ольга схватилась за голову. — Мы оспорим! Недееспособна была!
— Есть справки от трёх врачей о вменяемости. Оспорить будет сложно.
Игорь подошёл ко мне. Тяжело дышал. Лицо злое.
— Это вы настроили её против нас!
— Я? — Я встала. — Я просто была рядом. А вы где были пятнадцать лет?
— Не ваше дело!
— Моё. Я её в больницу возила, когда она умирала. Я звонила вам. Вы трубку бросfли.
— Нас не устраивала её критика! — закричала Ольга. — Она постоянно лезла с советами, упрекала, что мало навещаем! Невозможно было с ней!
— Значит, проще было исчезнуть? — Я смотрела на неё. — Пятнадцать лет не видеть мать?
— У нас своя жизнь!
— А у неё — кошка. — Я взяла Муську на руки. — Которая её не бросила. В отличие от детей.
Завещание матери — это не просто бумага. Это последнее слово о том, кто был рядом, а кто предал.
Они ушли. Хлопнув дверью. Через неделю подали в суд. Проиграли. Завещание было железобетонным.
Цена равнодушия
Прошло три месяца. Квартира Людмилы Сергеевны пустует. Фонд не торопится её продавать. Муська живёт у меня. Я взяла её временно — пока не найдут хозяев. Но оставила навсегда.
Кошка спит на моей подушке, мурлычет по утрам. Иногда подходит к стене, ведущей в квартиру Людмилы Сергеевны, и мяукает. Зовёт хозяйку.
Как-то встретила Ольгу в городе. Она выходила от юриста — ещё одна попытка оспорить завещание.
— Как вы могли это одобрить? — она остановилась передо мной. — Она наша мать! Мы имели право на наследство!
— Право? — Я посмотрела на неё. — На что вы имели право? Вы пятнадцать лет не звонили. На день рождения не приезжали. Когда она лежала в больнице после инсульта — вы трубку не брали. А теперь вспомнили про права?
— Она сама нас оттолкнула!
— Как?
— Постоянно критиковала. Как мы живём, как детей воспитываем, что работаем много. Я не могла слушать её нотации!
— И решили вообще не общаться?
Ольга замолчала.
— А вы знаете, что она писала вам письма? — я достала из сумки конверты. — Нашла у неё в столе. Двадцать три письма. Нераспечатанных. Она писала, но не отправляла. Боялась, что вы их не прочтёте.
Ольга взяла конверты дрожащими руками. Открыла первый.
"Олечка, моя дочка. Прости, если я была слишком строгой. Просто боялась за тебя. Очень хочу увидеть внуков. Приезжайте, пожалуйста..."
Ольга читала, и слёзы катились по щекам.
— Я не знала...
— Потому что не спрашивала. — Я забрала письма. — Вам было проще решить, что мать тиран. Чем признать, что вы просто устали от родительской любви. И выбрали комфорт.
— Мы бы приехали! Если бы она попросила!
— Она просила. Каждый звонок. Каждое письмо. Но вы не слышали. Или не хотели слышать.
Ольга закрыла лицо руками.
— Поздние сожаления, — тихо сказала я. — Самые страшные. Когда уже не исправить.
Разрыв с родителями начинается не с ссоры. А с решения, что твоя жизнь важнее их одиночества.
Я ушла, оставив её плакать. Мне её не было жалко. Жалко было Людмилу Сергеевну, которая пятнадцать лет ждала, что дети вспомнят о ней.
Вчера получила письмо от Игоря. Официальное. Он отказывается от дальнейших судебных претензий. И просит передать Муське... игрушку. Плюшевую мышку, которую он подарил кошке ещё котёнком.
Я достала мышку из коробки, где хранила вещи Людмилы Сергеевны. Муська увидела — и заорала. Схватила игрушку, потёрлась мордой, помчалась с ней на диван.
Людмила Сергеевна была права. Кошка оказалась преданнее детей.
Но знаете, что страшнее всего?
Я поняла, что могу оказаться на её месте. У меня тоже есть дочь. Мы тоже не очень часто общаемся. Она занята, у неё дети, работа. Я не настаиваю.
Но после истории Людмилы Сергеевны я позвонила дочери. Сказала:
— Приезжай на выходных. Давно не виделись.
Она приедет. Мы поговорим. Пока не поздно.
Потому что кошка — это прекрасно. Но умирать в окружении только кошек страшно.
Страшнее только одно — когда твои дети узнают о твоей смерти и даже на похороны не приходят.
Наследство животным, отказ от детей — это месть или справедливость? А вы смогли бы простить родителям "излишнюю заботу"? Или, как Людмила Сергеевна, предпочли бы кошку равнодушным детям?
Если вам понравилось — ставьте лайк и поделитесь в соцсетях с помощью стрелки. С уважением, @Алекс Котов.