Июльский зной повис над Криушами плотной пеленой. В библиотеке не было спасения: старый вентилятор на стойке лишь гонял горячий воздух из угла в угол, шелестя пожелтевшими страницами забытого журнала.
Лада сидела у окна, подперев голову рукой, и читала «Доктора Живаго»:
«Не напрасно прожита жизнь. Не напрасно подарена способность мыслить, способность выражать себя…»
Она перечитывала эти строки снова и снова, будто в них скрывался ответ на вопрос, который сама себе боялась задать: а её жизнь — не напрасна?
Ошибки, боль, ребёнок под сердцем, которого она уже любила отчаянно до слёз, но не смогла защитить от отцовского отказа…
Стоило ли всё это чего-то?
Дверь со скрипом распахнулась, впуская поток ещё более жаркого воздуха. Лада подняла голову.
На пороге стоял мужчина — высокий, не меньше метра девяносто. Широкие плечи, телосложение надёжное, как старое дерево. Рабочие джинсы в пыли, клетчатая рубашка с закатанными рукавами открывала загорелые предплечья, исцарапанные, со следами земли под ногтями.
Тёмно-русые волосы слегка растрёпаны, а карие глаза смотрели спокойно, внимательно — так смотрят люди, которые уже многое видели и не торопятся с выводами.
Он был не местный — видно сразу. Но и не городской: не из тех, кто приезжает на выходные, морщится от коровника и жалуется на отсутствие кофеен.
— Добрый день, — голос оказался низким, приятным, без спешки. — Библиотека работает?
Лада опомнилась, захлопнула книгу, встала:
— Да, конечно. Проходите… Вы за книгами?
— Ага, — он шагнул внутрь, оглядываясь с таким интересом, будто попал в музей. — Нужна литература по органическому земледелию, животноводству… Ну и что-нибудь почитать просто так, давно не баловался.
Лада кивнула и повела его к дальней стене, где прятался скромный отдел агрономии — два стеллажа с советскими учебниками в потрёпанных переплётах.
— Выбор небольшой, — предупредила она. — В основном старые издания.
Мужчина присел на корточки, принялся перебирать корешки. Вытащил один, полистал, поморщился.
— Всё советское… Ну, пойдёт на первое время.
Взял «Умный огород» Курдюмова и толстый учебник по животноводству 1978 года выпуска. Потом поднялся и направился к полкам с художественной литературой.
Лада проводила его взглядом: двигался он уверенно, но без суеты, будто привык экономить силы на долгую дистанцию.
Он выбрал Хемингуэя — «Старик и море».
— Хороший выбор, — не удержалась Лада, когда он положил книги на стойку.
Он усмехнулся едва заметно, одним уголком рта.
— В школе не дочитал. Решил исправиться.
Лада достала формуляр, взяла ручку:
— Ваш документ, пожалуйста. Паспорт или права.
Он полез в карман джинсов, вытащил потёртое водительское удостоверение.
Лада взглянула: Воронихин Захар Тарасович. 1991 года рождения.
— Вы новый житель? — спросила она, старательно выводя имя в графе.
— Да. Переехали с матерью месяц назад. Строим ферму на окраине, — сказал он буднично, без гордости, но и без ложной скромности.
Лада подняла взгляд:
— Ферма… Отец что-то упоминал: человек из города купил участок за селом… Молодой, деловой, не дачник.
— А так это вы, — выдохнула она.
Захар кивнул:
— Я. Надеюсь, не мешаем.
— Нет, что вы, — Лада допечатала формуляр и протянула книги. — Пожалуйста. Срок — три недели.
— Спасибо, — он взял книги, задержал взгляд на ней — ненадолго, но ощутимо. — Ещё зайду.
И вышел.
Лада подошла к окну, проводила его взглядом. Старый ланд-крузер девяностых — потертый, рабочий, но надёжный. Он сел за руль, захлопнул дверь, машина покатила по просёлку, оставляя за собой шлейф пыли.
Что-то странное шевельнулось внутри — не интерес, нет. Скорее любопытство: кто он? Зачем бросил город и приехал сюда, в эту глушь?
Дверь распахнулась вновь. Есения появилась с трёхлитровой банкой компота, раскрасневшаяся, в майке и шортах.
— Лад, держи! Мать наварила из смородины, велела передать. Витамины нужны.
— Спасибо, Сень, — Лада приняла банку, тяжёлую и ещё тёплую. — Поставлю в подсобку.
Есения плюхнулась на стул, обмахиваясь рукой:
— Господи, жара! Как ты тут выживаешь без кондиционера?
Потом прищурилась:
— Видела, кто только что от тебя выходил?
— Кто? — Лада вернулась из подсобки, вытирая руки.
— Воронихин. Захар Воронихин.
Есения наклонилась вперёд, глаза блестели…
— Лада, ты в курсе, кто это?
— Ну. Сказал, ферму строят.
— Не просто ферму, — Есения заговорила быстро, возбуждённо. — Он продал какой-то бизнес в Самаре, вложил всё в этот проект. Мать его, бывшая учительница, Августа Яковлевна, интеллигентка редкая. А сам он? Лад, холост, порядочный, говорят — денег прилично. Не миллионер, конечно, но на ногах крепко стоит.
Лада покачала головой:
— Сень, мне не до этого.
— Понимаю, — вздохнула Есения, откинувшись на спинку стула. — Но жизнь-то продолжается, помни. Ты молодая, красивая. Не надо хоронить себя заживо из-за одного мудака.
— Не хороню, — возразила Лада тихо. — Просто не готова… Сначала с собой разобраться. С ребёнком. С жизнью.
Есения кивнула, но в её глазах искрилось упрямство. Лада знала этот взгляд: подруга не отступит, будет тянуть её к счастью — даже если придётся толкать силой.
Тарас строгал доску, стружка падала к ногам тонкими спиралями, пахнущими смолой и летом. Он работал в мастерской — пристройке к дому, где всегда пахло лаком, деревом, машинным маслом. Здесь он проводил все свободные часы: после смен на молоковозе пилил, строгал, превращая простые доски в вещи, что служили людям десятилетиями.
Сейчас готовил материал для стола, заказ от учителя из райцентра. Работа простая, но честная, деньги нужные.
— Здравствуйте, — раздался женский голос с порога.
Тарас поднял голову. На пороге стояла незнакомая женщина, лет 55, стройная, с благородной осанкой. Светлое платье, плетёная сумка, волосы русые с сединой убраны под косынку. Лицо умное, открытое, тонкие черты, а глаза — тёплые, карие, смотрели с интересом и лёгкой робостью.
— Здравствуйте, — он вытер руки о фартук, подошёл. — Тарас Рябинин. Чем могу служить?
— Августа Воронихина, — сказала женщина, протянув ладонь — мягкую, но рукопожатие крепкое. — Мне сказали, вы мастер-краснодеревщик. Мы с сыном недавно переехали, обставляем дом. Нужен обеденный стол и лавки — хотелось бы что-то традиционное, из массива… Не фабричную штамповку, а с душой.
Тарас кивнул, пригласил её внутрь. Достал альбом с эскизами: десятки рисунков от простых табуретов и скамеек до резных шкафов. Показал фотографии готовых работ — столы, комоды, полки.
Августа склонилась над альбомом, водя пальцем по страницам; на лице её проступало неподдельное восхищение.
— Какая красота! Господи, как давно я не видела настоящего ремесла… — Августа восхищённо водила пальцем по фотографиям, потом указала на один из них: — Вот этот стол! Именно то, что нужно.
Тарас посмотрел: стол из дуба, на шести ногах, с резными вставками по краю столешницы — работа трёхлетней давности, для семьи фермеров из соседнего района.
— Можно сделать, — утвердительно сказал он, прикидывая сроки. — Месяц работы, если без задержек. Материал закажу на пилораме, дуб есть в наличии.
— Цена?
— Сорок пять тысяч. Лавки в комплекте.
Августа не морщилась, не торговалась:
— Честная цена за ручную работу, — сказала она. — Согласна.
Достала из сумки конверт, отсчитала пятнадцать тысяч — задаток. Тарас выписал расписку, аккуратным почерком, и протянул ей.
— Спасибо.
Она положила бумагу, но не спешила уходить. Огляделась по мастерской: станок, инструменты на стене, стопки досок в углу.
— Удивительное место… чувствуется, что здесь создают, а не просто работают.
Тарас усмехнулся:
— Работа она и есть. Но да, люблю это дело. Отец научил, дед — традиция, можно сказать.
— Традиция — великая вещь, — задумчиво произнесла Августа. — Без корней дерево не растёт.
Они немного помолчали.
Тарас налил воды из графина в два простых стакана, протянул один.
— Вы давно в деревне? — спросила она.
— Всю жизнь. Родился, вырос… Уезжал на пару лет: армия, работа в Самаре. Но вернулся. Здесь мой дом.
— Понимаю, — Августа отпила воды, взглянула в окно: на двор, на сад за забором. — Мы с сыном из Самары. Он решил начать с чистого листа, ферму строит. А я?.. Я просто за ним. Куда сын, туда и я.
— Правильно, — кивнул Тарас. — Семья — это главное.
Августа переводит взгляд на полку, где стоит фотография Евдокии — молодая женщина с ромашками, в деревянной рамке.
— Ваша супруга? — осторожно спросила она.
Тарас помолчал, потом спокойно ответил:
— Была. Погибла четырнадцать лет назад.
— Простите, — Августа опустила глаза. — Не хотела бередить…
— Всё в порядке, — Тарас сказал спокойно, без горечи. — Время притупляет боль, но не стирает совсем. Жизнь продолжается.
Она кивнула, и между ними повисло молчание — не тяжёлое, а понимающее.
Молчание людей, которые знают, что такое потеря,— не нуждается в лишних словах. Когда Августа ушла, Тарас долго стоял у окна, глядя ей вслед. Шла неторопливо, спина прямая, волосы под косынкой солнечно золотились. «Хорошая женщина»,— подумал он, удивившись тому, что подумал именно так.
Конец августа принес прохладу и облегчение после изнуряющей жары. Стол был готов: дубовый, крепкий, с гладкой, как зеркало, столешницей. Тарас провёл по ней рукой и остался доволен— работа вышла на совесть.
— Пап, можно я с тобой поеду? — Лада стояла в дверях мастерской, в лёгком сарафане, прикрывающем округлившийся живот. Любопытно взглянуть на их дом.
Тарас посмотрел на неё: глаза дочери светились давно позабытым интересом. С возвращения она ходила будто в себя ушла, а теперь— живая.
— Поехали,— согласился он.
Грузовик подпрыгивал на ухабах просёлка. Лада сидела рядом, держась за ручку и смотрела в окно— поля, перелески, река Сура, сверкающая на закатном солнце.
Август в Криушах пах скошенной травой и яблоками, в садах начинался сбор урожая.
Дом Воронихиных стоял на окраине, на возвышенности с видом на всё село: новый, двухэтажный, из светлого бруса, с панорамными окнами и резным крыльцом. Участок полгектара— не обжитый, но уже ухоженный: трава скошена, дорожки посыпаны гравием.
Захар вышел навстречу, в рабочем комбинезоне, вытирая руки тряпкой.
— Добрый вечер! Проходите, разгружу.
Втроём они внесли стол и лавки. Внутри дом поразил Ладу простором и светом: высокие потолки, светлые стены, минимум мебели, но каждая вещь на своём месте.
Книжные шкафы у стены пока пустые, в углу— пианино Элегия, старое, но отреставрированное, чёрное дерево блестит.
Августа вышла из кухни, вытирая руки. Увидела стол— лицо просияло.
— Тарас Григорьевич! Это же шедевр!
Она подошла, провела ладонью по столешнице, нагнулась, разглядывая резные вставки.
— Как живой! Чувствуется тепло рук мастера. Спасибо!
Тарас смутился, кивнул:
— На здоровье пользуйтесь. Останетесь на ужин?
Августа посмотрела на них с надеждой:
— Прошу. Мы новенькие, хочется познакомиться с соседями получше.
Тарас начал было отказываться:
— Не хотим мешать…
— Пап, давай, — Лада тронула его за рукав. — Неудобно отказывать.
Он взглянул на дочь — и не смог отказаться.
Ужин был прост, но вкусен: курица, запечённая с картофелем и розмарином, салат из огурцов с укропом, яблочный пирог, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Сидели за новым столом, и Августа то и дело гладила дерево, будто не могла поверить, что оно теперь их.
Разговор тёк неспешно. Захар был немногословен, но слушал внимательно. Лада чувствовала его взгляд — не назойливый, не дерзкий, а задумчивый, будто он пытался понять её, не задавая лишних вопросов.
— Тарас Григорьевич, вы читаете? — спросила Августа, наливая чай.
— Раньше читал, — признался он. — В молодости. Потом жизнь закрутила, времени не стало… Но дочка вот в библиотеке работает, может, снова начну.
— Замечательная работа, — Августа повернулась к Ладе с тёплой улыбкой. — Книги — это душа народа. Без них мы теряем себя.
Лада смутилась, опустила глаза:
— Не знаю, я просто люблю читать. И приятно, когда можешь этим делиться с другими.
— Вот видите, — Августа положила ладонь поверх её руки, — это и есть призвание: делиться тем, что любишь.
Тарас вдруг, негромко, но твёрдо, процитировал:
— «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей Родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!»
Августа замерла, потом рассмеялась — светло, радостно:
— Тургенев… Как давно не слышала этих строк. Вы меня удивили.
Тарас усмехнулся:
— В школе учили. Евдокия, жена моя, любила Тургенева. Часто читала вслух по вечерам.
— Значит, она была человеком с душой, — тихо сказала Августа.
— Была.
В кухне повисло молчание — не гнетущее, а светлое. Захар встал, начал убирать со стола. Лада поднялась помочь, но он покачал головой:
— Сидите. Вам сейчас беречь себя нужно.
Когда они уезжали, Августа стояла на крыльце, махала рукой вслед. Захар — рядом: высокий, молчаливый, надёжный.
— Хорошие люди, — сказал Тарас, поворачивая ключ зажигания.
Лада кивнула, глядя в окно: в груди что-то теплело, осторожно, робко — словно первый луч солнца после долгой зимы.
Может быть, жизнь и правда продолжается. Может быть, впереди ещё есть свет.
продолжение